Вцепились они в высоту как в свое, огонь минометный шквальный,
А мы все лезли толпой на нее, как на буфет вокзальный.
И крики "ура" застывали во рту, когда мы пули глотали,
Семь раз занимали мы ту высоту, семь раз мы ее оставляли.
В.Высоцкий

Он спал на небольшой копне прошлогоднего сена, аккуратно уложенного под полуразбитым навесом заднего двора одной из хат. Спал тревожно, хотя ничего не снилось. Спал чутко и одновременно мертвецким сном. Спал так, как спят только на фронте. Его плащ-палатка, еще мокрая от ночной бури, лежала рядом разложенная, чтобы побыстрей просохнуть.

- Привет, орлы! Где у вас тут старший лейтенант Ломов? - раздался невдалеке чей-то надтреснутый от курева баритон.

- А чиво такое?

- Срочно вызывают в штаб бригады!

- Да вон он, под навесом спит, - Ломов в полусне узнал голос своего помкомвзвода сержанта Мишки Жеганского, по кличке, разумеется, Жиган.

Он заставил себя проснуться, рывком сел, секунду смотрел в никуда, оправил гимнастерку и портупею с кобурой в которой лежал новенький трофейный "Вальтер", и выскочил из-под навеса. Обладателем надтреснутого баритона оказался худосочный красноармеец. Он козырнул Ломову и передал, что его вызывает комбриг. Недалеко за грубым примитивным столиком сидели Жеганский, Вадик Смоленков и Леша Кременкин, разобрали какую-то трофейную хреновину, которую сегодня ночью они сперли из немецкого окопа. Что это за дрянь - неизвестно, вроде бы похожа на горелку для разогрева еды. У Жигана было озорное выражение чумазого лица. "Опять, небось, бегал в санроту к своей... как бишь ее..." - подумал Ломов, на ходу запрыгивая на неоседланную кобылу Куклу. Кукла была молода и строптива, но Ломова слушалась беспрекословно, признавая за ним Волю и Власть. Во всем первом батальоне только Ломов умел ездить на неоседланных лошадях так ловко, как делали это наши предки-варвары тысячи лет назад.

Было около трех пополудни, светило солнце, и воробьи на ветках чирикали так оглушительно, что порой перекрывали рокотавший невдалеке передок . Кромешный ад стоял по всему фронту, опоясывавшему курский выступ. К августу сорок третьего немецкое наступление окончательно выдохлось, зато теперь началось советское контрнаступление. И снова потери, потери, потери. Говорят, на юге, под Прохоровкой, наши надавали немцу по шеям, но и сами понесли большие потери. Здесь, на орловском направлении, тоже шли очень тяжелые бои. Несмотря на свое фиаско, немцы вели себя весьма инициативно, часто нанося довольно чувствительные удары по наступавшим советским войскам... Штаб 49-й мехбригады находился в полукилометре на другом конце села. Ломов пустил Куклу галопом, доехал быстро. Спрыгнул, привязь кинул на забор. Вышедший на крылечко ординарец кисло посмотрел на него. Караульный у входа, завидев Ломова, сделал стандартный жест "кто-идет".

- Старший лейтенант Ломов, по приказу подполковника Туркина! - отчеканил Ломов со злостью: караульный прекрасно знал Ломова, но всякий раз нарочно делал вид, что знать не знает его. Вообще-то до недавнего времени штаб находился в двухэтажном здании сельсовета, но после недавнего авианалета оно начисто сгорело, и штаб временно перебрался сюда.

Адъютант усмехнулся одними лишь плечами и отвернулся, облокотившись на перила крыльца. Ломов вошел в хату.

Чисто, прибрано, хотя хозяев давно нет - выселены за прифронтовую полосу . Пол в хате не земляной, деревянный, набранный из толстых досок, ладно пригнанных одна к одной. По всему было видно, прежние хозяева имели достаток. В первой комнате - канцелярия, стрекотала пишущая машинка, на которой начфин что-то тюкал негнущимися жирными заскорузлыми пальцами. В соседней комнате сидел начштаба Мазурин. Оттуда часто тянуло папиросами и грубыми командирскими голосами, перемежаемыми неизменным армейским матерком, хотя сейчас там стояла тишина. Комната напротив - комбрига, Ломов махнул денщику и открыл дверь. Посреди комнаты стоял широкий деревянный стол, устланный большой картой. Будучи лет сорока, комбриг Туркин выглядел совсем не по-военному, носил бородку клинышком, его добрые карие глаза и мягкий голос еще более усиливали впечатление сугубо штатского человека. И, тем не менее, это был военный, самый настоящий, кадровый военный, прошедший и Халхин-Гол, и финскую. Он никогда не кричал на подчиненных, но сила его слов была такова, что дважды он своих приказов не повторял. За добрыми глазами скрывалась очень волевая, а порой даже жестокая натура.

Как военный, комбриг Ломову не то, чтобы нравился, но считал его вполне сносным. Бывало и хуже. "Этот хотя бы не тупая злобная скотина, которая безжалостно гонит пацанов на убой ради очередного звания или ордена" - думал про себя Ломов.

Туркин сидел за столом, что стоял в углу, и что-то чиркал в бумагах остро отточенным карандашом. Рядом, склонившись над ним, стоял начштаба Мазуров и одобрительно угукал. В комнате находился и непосредственный командир Ломова - начальник бригадной разведки капитан Спиридонов.

- Старший лейтенант Ломов по вашему приказанию прибыл! - обозначил себя Ломов.

Туркин, не поднимая головы, махнул ему, дескать, вольно лейтенант! Еще с полминуты неподвижно смотрел в бумагу, посмотрел вопросительно на Мазурова, распрямился, взял с края стола лист бумаги, проглядел его и положил обратно. Неторопливо прошелся по хате, поскрипывая половицами. Остановился перед Ломовым, посмотрел на него каким-то странным взглядом, поджал губы, отчего бородка его вздернулась вперед. И задал вопрос, которого тот ожидал:

- Товарищ лейтенант, сколько в вашем взводе людей?

- Двадцать девять, товарищ подполковник.

- А скольким вы доверяете, как самому себе?

- Двадцати девяти, товарищ подполковник!

Туркин внимательно посмотрел на него, усмехнулся в бороду. Ломов молчал. Это был стандартный вопрос подполковника, Ломов воевал уже три месяца и знал, как нужно отвечать на такой вопрос. А в апреле сорок третьего, когда Ломов только попал в бригаду после саратовской учебки, Туркин "поймал" его:

- Товарищ лейтенант, сколько у вас во взводе людей?

- Шестнадцать, товарищ подполковник.

- А скольким вы доверяете, как самому себе?

Ломов замялся:

- Да я неделю как прибыл и еще...

- Товарищ лейтенант, а как же вы пойдете в разведку с непроверенными людьми? Вы уже третий день околачиваетесь в бригаде и до сих пор не знаете людей, которыми командуете?! Я, как командир бригады, не могу допустить вашего пребывания на посту командира разведвзвода. Вы временно отстраняетесь от командования, немедленно передайте командование взводом вашему заместителю! Самому оставаться во взводе впредь до изучения личного состава. Через двое суток доложить! Кру-гом! Шаго-ом арш!

Тогда пришлось, сглатывая стыд, выполнять приказ. Солдаты тихо посмеивались над молодым лейтенантиком. К Ломову чуть не приклеилась царская кличка "вашбродь", то есть "ваше благородие", а почему такая - он не знал. Не дожидаясь окончания отведенного ему срока, он, преисполненный мальчишеского задора, явился к Туркину:

- Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

- Обращайтесь.

- Личный состав разведвзвода сорок девятой механизированной бригады изучен! Разрешите вступить в командование взводом!

- Вот как! "Изучен"! Сколько человек во взводе?

- Шестнадцать, товарищ подполковник!

- Когда ближайший день рождения в вашем взводе?

Ломов замялся и Туркин истолковал это по-своему:

- Вот, брат, а ты говоришь "изучен"! Кру-гом, шаго-ом арш отсюда!

- Товарищ подполковник, я знаю ответ! Двадцать второго мая у Ивашкина! Двадцать два года исполнится.

Туркин остановился вполоборота, посмотрел на лейтенанта.

- Товарищ подполковник, разрешите вступить.

- Ладно. Идите.

С тех пор Ломов всегда отвечал правильно, а со временем понял смысл туркинских вопросов и стал по-настоящему интересоваться каждым своим бойцом.

Разные люди были во взводе. Вот сидит "дед" - Валя Токаев, ему недавно исполнилось двадцать девять лет, он был самым старшим во взводе. Здесь присутствовал целый букет специфичных шуток.

- Старшим надо уступать! - и все смеются.

- Дедушка, вы, когда спите, часто пукаете, - смеется безкультурный Ивашкин.

- Старость не радость, - пародируя старческий голос, отвечает Валя, и взвод взрывается смехом. А вот Смоленков Вадим, студент первого курса московского политехнического института, носит круглые "профессорские" очки, за что был моментально назван "Профессором". Когда он спит, то непременно сворачивается в калачик. А раз он оставил свои очки на столе и Ваня Коптев крикнул фразу, переросшую в шутку:

- Эй, Профессор, вы бы "шарики" свои подобрали!

Володя Корчевой, которого звали не иначе как "Корчагин", откликнулся:

- Это которые? Верхние или нижние? - и снова весь взвод хохотал так, словно не было войны.

Взвод оказался молодым и очень задорным, люди приходили и уходили, но веселость не исчезала. Из приходившего в бригаду пополнения Ломов старался отобрать ребят молодых, физически развитых. Он был уверен, что именно смех и шутки помогают им, вчерашним школьникам, не падать духом здесь, на фронте. Ходить глубоко в поиск за линию фронта батальонной разведке не приходилось - этим занималась армейская - но и без того бывало очень страшно. Обычно доползали до переднего края противника. Казалось бы, вон они, немецкие окопы, в ста метрах, добежать за пару минут можно. А вот попробуй ты пробеги метры! Господи, сколько же Саня Ломов на этих метрах своих ребят потерял...

А иногда командование приказывало провести разведку боем. Это когда ты идешь в открытую на немца, нарочно подставляясь под его пули, он по тебе лупит из всех стволов, а отцы-командиры сидят на НП и засекают его огневые точки. Конечно, умные историки в теплых домашних тапочках потом напишут еще более умные увесистые труды, где будут до зевотной ломоты нудно доказывать великую идею о "нужности" и правильности такого способа разведки. А только Сашка вам ответит, что плевать ему на эту "нужность", коли после каждой такой "разведки" до половины личного состава выбивает. Кого в госпиталь, а кого и в сырую землицу. Десятки молодых пацанов остаются там во имя какой-то высокой идеи. Да стоит ли эта "идея" их жизней?

Во взводе строго-настрого воспрещалось употребление спиртных напитков и "выяснение отношений". Об этом предупреждали каждого новенького. Двоим, рядовому и младшему сержанту, ради поддержания дисциплины во взводе и доказательства того, что своих слов он на ветер не бросает, пришлось делать "темную". Те двое были посланы на базар за махоркой для всего взвода. Вернулись за полночь сильно навеселе и с большим пакетом самосада. Выяснилось, что самосад они выиграли в карты у какого-то "барыги", на сэкономленные таким образом деньги купили картофельной браги, надрызгались этого пойла, наваляли по шеям военному патрулю, который попытался было их доставить в комендатуру, и смылись! И теперь их по всем частям ищут особисты. Сам Ломов не бил, но ребята его постарались от души. те двое запомнили на всю жизнь свою короткую.

Туркин продолжал молчать, стоя напротив Ломова. "Стало быть, задание", - подумал Ломов, хорошо изучивший своего командира. Мазуров, наконец, оторвался от своих бумаг:

- Вот что, лейтенант. У нас приказ овладеть Лисянкой к утру двадцать третьего. Все подступы к ней контролируются с высоты 89. Поэтому ее необходимо взять, чтобы обеспечить захват Лисянки. А для успешного штурма высоты нам нужна система огня противника и его силы в этом районе. Короче, Саша, нужен "язык". Приказ ясен?

- Так точно, товарищ майор.

- К утру чтобы был.

- Так точно! - повторился Ломов.

- Исполняйте.

Ломов вышел.

На крыльце адъютант палил цигарку. "Трофейные, небось" - со злостью подумал Ломов, - "Ишь, говно штабное, как вырядился!" Адъютант наставительным тоном что-то вещал топтавшемуся у крыльца часовому. Сапоги адъютанта блестели как зеркало, ладной фигуре очень шла военная форма. "Наверное, каждый вечер баб тискает, хахаль сраный". И неожиданно для себя представил, с каким наслаждением он этого лейтенантика шлепнул бы.

Вернувшись в расположение взвода, приказал построить весь личный состав. Объясняя задачу, глядел в глаза каждого, пытаясь прочесть мысли. Сегодня во взводе было четверо новоприбывших. Его беспокоили два штрафника: Максим Листашин и Николай Трифонов по кличке "Морок". Майор Медведь, особист из спецотдела бригады, сообщил ему, что Листашин был артиллеристом-корректировщиком, старшим сержантом. В "шурочку" он попал "за утрату материального имущества". С Мороком было много хуже - этот попал на фронт с зоны. Осужден был за убийство нескольких человек. Но в штрафной роте "искупил". По крайней мере, так говорит Медведь. Хрен его знает, чего он там искупил! На вопрос Ломова о подробностях Медведь лишь рукой махнул, пробормотав "лучше не влезай в это дерьмо". Личные дела новоприбывших Ломову читать никто не дал бы, да и мало, что можно было узнать из листков сухого казенного языка. Нужно время для живого общения, а его-то как раз и не было. Идти в бой с неизвестным людьми тоже было опасно. Про себя Саша решил, что "в случае чего", первыми "подставит" новеньких, а там уж как судьба распорядится.

***

Что такое "за языком"? Эх, мальчишки, мальчишки! Вы все так хотите попасть именно в разведку, вы все играете с деревянными автоматами в отважных разведчиков днями напролет, но послушайте лучше вчерашнего мальчика Сашу Ломова. Разведчик - тот же пехотинец, только возможностей погибнуть у него куда больше, чем у обычного солдата...

В сгущавшихся сумерках разведвзвод, поделенный на группу захвата и группу прикрытия, стал выдвигаться в направлении немецких позиций. На войне боятся все, и восемнадцатилетний нецелованный пацан и сорокалетний тертый жизнью мужик, но трус поддается этому чувству, бросает винтовку и в панике бежит, увлекая за собой остальных, а настоящие мужики продолжают выполнять задачу, пусть с трясущимися от страха руками, но не бегут и не закатывают истерик.

Ломов наметил участок немецкой траншеи, куда он надеялся ворваться и захватить языка. Траншея эта слегка отставала от основных немецких позиций, и, что было еще важнее, к ней справа почти вплотную подходил кустарник, который можно было использовать, чтобы незаметно подобраться. Однако сегодня был не его день. Взвод дважды напарывался на немецкое боевое охранение, те немедленно открывали огонь, к ним присоединялись остальные. Приходилось отступать.

Ломов переместился на полкилометра правее, выждал час, чтобы фрицы поуспокоились, попробовал в третий раз. Нет, не его день. Опять боевое охранение, опять пунктиры трассеров немецких пулеметов, опять пришлось отойти. И пока никого не задело, вот досада! Возвращаться обратно, не выполнив задание, было невозможно! Нужно либо добыть "языка", либо чтобы были потери в личном составе. Это для того, чтобы в спецотделе не подумали, что взвод отсиделся в укромном местечке, а потом пришел обратно, не выполнив приказ. Надо, чтобы хоть кого-то убило или ранило. Такова логика войны. Ребята шли вперед и каждый из них знал, что обратно вернутся не все. Кто это будет?

Разведвзвод, постепенно смещаясь правее и правее, вышел к немецкому минному полю, прикрывавшему Лисянку с фланга. Ломов скомандовал "Вперед".

- Так ведь здесь... - начал было Марусенко, но тут же получил кулаком в ребро от шедшего за ним Жигана. Посмотрел на Ломова, потом на Жигана... и все понял: первыми шли четверо новичков, жизнями которых командир вынужден был пожертвовать, чтобы уберечь остальных. Нужны потери, так пусть лучше погибнут "чужие", чем "свои". А там как Бог решит.

По полю шли в полном молчании, гуськом, стараясь ступать след в след. Ломов шел пятым, перед ним шел Морок, по его спине невозможно было понять, знает ли он ГДЕ они идут? Ломов-то это сознавал всеми частичками своего молодого организма, ужас пронизывал его как электрический ток каждый раз, когда он выносил вперед ногу, делая шаг. Казалось, что вот, вот, вот, сейчас раздастся взрыв и... Саша почти физически ощущал, как это произойдет. От страха пот катился с лица градом. Он попробовал изменить походку, пытаясь идти не раздвигая колен. Пусть лучше оторвет только ноги, чем еще и то, что между ними. Но с такой походкой он не доставал до следа идущего впереди Морока.

Так они прошли минут пять или десять, как вдруг впереди блеснул разрыв, и двух первых новичков не стало. То есть, их не стало совсем, только что они шли, а теперь как будто испарились! Ни стона, ни звука, кругом тишина. Весь взвод остановился как вкопанный, будто оцепенев от произошедшего. Потом, словно по команде, все развернулись на одной ноге на сто восемьдесят градусов и, не проронив ни слова, зашагали обратно. Задание было "выполнено".

Вернулись в расположение. Все отправились спать, Ломов долго царапал огрызком химического карандаша боевое донесение, потом отправился в штаб доложить о результатах капитану Спиридонову. Тот ничего не сказал, только кивнул. Да и что он мог сказать? Все всё понимали, так к чему трепать язык пустыми словами?

***

Наутро наши попытались взять высоту 89. В бой отправили первую роту при поддержке трех "тридцатьчетверок". Целый час оттуда доносился шум боя, потом все стихло. Судя по всему, атака не удалась. Ломов гнал от себя мысли о том, что это из-за него сегодня другие ребята клали свои жизни, это он не смог добыть языка и другим пришлось идти вслепую на штурм невскрытой системы обороны немцев.

Вечером всех офицеров первого батальона вызвали в штаб бригады. Когда Ломов зашел в хату, где располагался штаб, там уже находились офицеры его батальона: комбат Козиенко Терентий, начштаба батальона Смирнов Сергей, командиры всех трех рот, в том числе и командир второй роты, его друг лейтенант Афанасий Гулик. Вскоре появился капитан Спиридонов, принес Мазурову какие-то листы. Тот пробежал глазами, кивнул. В штабе было накурено так, что хоть топор вешай, сизый дым облаками держался под потолком.

Подполковник обошел вокруг стола, остановился у разложенной карты и жестом пригласил офицеров подойти ближе. Показывая тупым концом карандаша, стал объяснять:

- Сегодня получен категорический приказ из штаба корпуса взять Лисянку. Мы задерживаем соседей. Утренняя атака на высоту 89 силами первой роты успеха не имела. Времени уже нет, поэтому сегодня нанесем удар всей бригадой. Ваш первый батальон атакует высоту. Вас поддержат огнем две батареи нашего артполка. Засветло занять исходные позиции и с наступлением темноты атаковать противника. Ваша задача - выбить немцев и занять высоту. Одновременно с вами второй и третий батальоны бригады нанесут удар вот здесь и здесь в направлении самой Лисянки.

- Товарищ подполковник, немцы восстановили свои проволочные заграждения. С НП доложили. В ротах нет ножниц для резки.

- Как вы знаете, наша первая рота - вступил в разговор Мазуров, - попала под интенсивный минометный обстрел, большие потери в личном составе - Ломов покачал головой на эти "большие потери": утром в атаку на высоту ушло сто десять человек, назад вернулось восемнадцать, остальные все легли, - ...поэтому завтра взвод лейтенанта Ломова пойдет вместе со второй ротой. Лейтенант, - обратился Мазуров непосредственно к Ломову, - на время операции вы переходите в подчинение комроты Гулика. Ваш взвод пойдет впереди, будете резать колючку , за вами пойдут остальные роты. Необходимый инструмент получите сегодня же.

Ломов понимающе посмотрел на Спиридонова, потом на Гулика. Оба молчали. А что тут скажешь? И Ломов, и Гулик вовсе не были удивлены подобным приказом, но прекрасно осознавали, что ночью они пойдут штурмовать хорошо укрепленную высотку и, скорее всего, там погибнут. Отцы-командиры бросали их в бой безжалостно, тупо и беспощадно. Очень обидно погибать, выполняя тупой приказ. Но приказ есть приказ, обсуждать нельзя. Придется выполнять.

Офицеры молчали. Туркин тоже молчал, словно на что-то решаясь, будто сказать что хотел. Но так ничего и не вымолвил. Затянувшееся молчание прервал вновь Мазуров:

- Наступать будете вот здесь, по дну балки, - он ткнул в карту, - утренняя атака показала, что вот тут, тут и тут у фрицев пулеметные гнезда. Постараемся подавить их нашей артиллерией. Откуда-то отсюда слева бьет пушка, засечь ее огневую позицию нам не удалось, она очень хорошо замаскирована. Где-то в Лисянке у немцев минометная батарея, точное расположение неизвестно, скорее всего они ее меняют каждый день. Подавить ее нам нечем, но бьет она будь здоров! Поэтому старайтесь не шуметь до времени, а как вас засекут, то быстро сближайтесь с противником, чтобы исключить минометный огонь. К утру высота должна быть в наших руках. Любой ценой! Вопросы есть?

- Танки будут , товарищ майор? - спросил командир третьей роты лейтенант Григорьев.

- Танков для поддержки у нас нет, последние сожгли во время прошлой атаки. Еще вопросы? - спросил Туркин и обвел офицеров взглядом. Те молчали

- Вопросов нет, - резюмировал он, - Тогда удачи всем!

Командиры рот еще долго обсуждали план завтрашней атаки, пытаясь продумать и увязать свои действия друг с другом, понимая, что это единственный способ выжить. Потом в штабе появился начальник спецчасти:

- Тут на ваш первый батальон выделили по разнарядке два ордена "Красной Звезды" и три "Отваги". Майор Козиенко, разберитесь, кого наградить, завтра наградные представления мне на стол.

Скажи еще полгода назад курсанту Саше Ломову, что в Красной Армии награждают вовсе не за конкретные подвиги, а вот так, буднично, по разнарядке, он бы, пожалуй, заехал по физиономии такому рассказчику. Но сейчас Саша воевал уже три месяца на передке и считался ветераном. Так долго в батальоне без ранения не воевал почти никто. Обычный пехотинец ходит в атаку не более двух раз, а срок жизни лейтенанта на передовой неделя, ну 10 дней максимум. А потом? А потом, как правило, смерть, а если очень повезет - то госпиталь. Саша четыре раза ходил в атаку и бессчетное число раз в поиск, за языком, отделываясь лишь мелкими царапинами. И, тем не менее, за все это время ему дали только скромную медальку "За боевые заслуги", да и то не за какой-то подвиг. Нужно было наградить хоть кого-то, вот его, Ломова, и наградили. Просто оказался под рукой в нужное время. Вот почему у штабных всегда наград больше, чем у настоящих фронтовиков: штабные чаще оказываются "под рукой"...

Во взвод он вернулся уже к вечеру, но засветло. Старшину Одинцова направил в батальон за ножницами для резки проволоки, сам же, вооружившись биноклем, отправился на НП, где долго изучал местность, всматриваясь в каждую точечку ландшафта высоты, прикидывал, где пройти, где подобраться, запоминал ориентиры. Изучал до боли в глазах, до слез и белых кругов.

К вечеру роты выдвинулись на исходные позиции, сосредоточившись большей частью в неглубокой ложбине. Потянулись тоскливые минуты ожидания. Ломов лежал в небольшом углублении. Его трясло - начинался предбоевой "мандраж", когда помимо твоей воли тебя трясет от страха. Он усилием воли старался справиться с этим чувством. Он воевал с апреля сорок третьего, но каждый раз перед атакой его трясло как курсанта. Он не раз ходил вот так, открыто, на немецкие пулеметы и прекрасно знал, что это такое, видел собственными глазами чудовищные потери, которые несла пехота всякий раз, как поступал приказ "любой ценой"...

Тем временем, темнота сгустилась достаточно, бойцы покинули овраг и окопались на ровном месте, напротив высоты. Старались замаскировать свои окопы-щели как можно лучше от наблюдения противника. Впереди темной массой виднелись три сожженные "тридцатьчетверки" - последний танковый взвод. Старшина Одинцов говорил, что это были пацаны-танкисты, только из училища, позавчера разгрузились с эшелона на станции, вчера утром их бросили в атаку и к вечеру от двадцати танков осталось три. Сегодня утром эти три танка вновь атаковали высоту. Увидев, что первые две машины подбиты, экипаж третьего танка выпрыгнул из невредимой машины и бежал с поля боя, а брошенный танк немцы сожгли. Экипаж передали в армейский трибунал. Наверное, теперь расстреляют...

***

Ночью, наконец, был получен приказ атаковать. К этому моменту не было видно ни зги, лишь изредка немцы пускали "фонари" . Перебегали перебежками, переползали на брюхе, на карачках, по всякому, лишь бы быстрее сократить опасное расстояние. Ломов и помкомвзвода Жиган шли в арьергарде, тихо подгоняя отставших. Обычно Ломов не брал с собой "в дело" автомат, лишь пистолет: он командир и должен людьми руководить, а не стрельбой заниматься. Но сегодня все было иначе, и он шел в бой, сжимая в руках ППС .

Севернее, в километре от них, у Лисянки, загромыхало и затрещало. Видимо, там разгорался нешуточный бой. Как и здесь, там платили "любую цену" остальные батальоны бригады. Небо взблескивалось частыми разрывами.

Добрались до заграждения, залегли, немецкие траншеи были уже где-то рядом. Стали резать проволоку, потом снова пошли вперед. В этот момент немцы их заметили. И вмиг завесили всю местность перед высотой десятком "фонарей". Кинжальный пулеметный огонь взметнул и погнал по жилам пульсирующий Страх. Все залегли. Очередь прошила землю совсем близко от Ломова, он ощутил упругие толчки разгоряченного воздуха. Это и было близкое дыхание Смерти, заглядывающей своим беспощадным взглядом дочерна пустых глазниц тебе прямо в душу. Господи, как же страшно-то! Ну, пошли, пошли, родимые! Неча бояться, бояться на том свете будем! Урааа!!!

Где-то позади, по немецким пулеметам открыла беглый огонь бригадная артиллерия. Сорокапятимиллиметровые пушечки били скоро и, кажется, метко, но слабые разрывы не смогли подавить немецкого огня. И заныли, заныли немецкие мины, и градом накрыло роты разрывами - немецкие минометчики давно пристреляли всю местность и сейчас, в темноте, били наверняка. "Вот она, Божья кара!" - пронеслось в голове Ломова.

- Вперед! - заорал он, перекрывая истошные крики раненных и шум боя, пытаясь поднять свой залегший взвод. Кто-то поднялся, но тут же упал, срезанный трассирующими пунктирами пулеметных очередей. Кто это был? Не разобрать в кутерьме ночного боя. Все вновь залегли. "Прижали!" - в отчаянии пронеслось в голове у Ломова.

Но нет! Где-то справа нажала, кажется, третья рота, немцы перенесли на нее основной огонь и ребята взвода Ломова вместе с остальными бойцами роты Гулика стремительным броском достигли немецких траншей. Немцы прекратили минометный обстрел, но Ломов этого даже не заметил, он уже прыгнул в траншею, чуть ли не на спину зазевавшегося немца. Тот, скорее всего, так и не узнал, чья рука разрядила ему в спину половину рожка ППС.

Все: и наши, и немцы от страха орали дурными голосами. Начинался смертный бой - "рукопашка". Управление полностью потерялось, но сейчас и так каждый боец знал, что нужно делать.

Перезаряжать автомат не было времени, все решали секунды, Ломов просто перекинул его за спину, выхватив из кобуры свой трофейный "Вальтер". Ну, давай, фашистская машинка, поработай теперь против своих создателей! В рукопашной свалке лучшим оружием был пистолет. А нет пистолета - саперная лопатка. Руби ей как топором: в кадык, в живот, в плечо, в голову, куда попадешь, лишь бы ты был первым! Немцы тоже бросали к чертям свои карабины, хватались кто за нож, кто за "Люггер", а кто и просто с кулаками. Над немецкими окопами стоял ничем не передаваемый звук остервенелой мясорубки...

Перепрыгнув через заваливающееся навзничь агонизирующее тело, насквозь пропоротое пулями, Ломов рванулся вперед. Там, метрах в пяти, из бокового хода сообщения высунулась чья-то голова без каски. Понять кто это, свой или враг, при неверном свете "фонарей" невозможно. Ломов выстрелил в эту голову. Если враг - так тебе, сука, и надо: сюда тебя никто не звал! Ну, а если свой - упокой, Господи, его душу! Упокой и прости раба твоего, за ратным делом грех свершившим.

То был немец, Сашкин выстрел попал в цель, убив его наповал. Сашка прыгнул вперед, в этот ход сообщения и лицом к лицу столкнулся еще с одним немецким солдатом. Это был Сашкин сверстник, зеленый восемнадцатилетний пацан, но сейчас он был просто врагом. В руках у него был карабин, он попытался, было, его навести на Ломова, но тот рукой перехватил ствол, отвел в сторону, а второй рукой выстрелил из "Вальтера" немцу прямо в глаз. Сашкины рука и лицо забрызгались выбитым глазом, но он не заметил этого, уже разряжая остатки магазина "Вальтера" в дальний конец хода, где заметил какое-то шевеление в темноте. Там кто-то заорал от боли и Ломову прямо под ноги прилетела немецкая граната-"толкушка". Он похолодел от ужаса и попытался было дать назад, но в этот момент сзади кто-то навалился, дыхнув на него горелым луком:

- Свои, Санек, сво...

- Гранатабляназад!!! - безумно завопил Ломов и, сделав непостижимое по своему акробатизму сальто, выпрыгнул из траншеи.

Граната так и не взорвалась. Взглянув вниз, в траншею, он увидел Гулика в разодранной гимнастерке, забрызганной грязью и кровью. На его голове был выдран клок волос и рана обильно сочилась кровью. Гулик стоял и тупо глядел на гранату, потом перевел шальной взгляд на Ломова.

- Давай своих бойцов вперед, немцы побежали! - пролаял он запыхавшимся голосом, трясущейся рукою размазывая кровь из раны по лицу впополам со струившимся потом.

Немцы и вправду быстро ретировались. Так случалось часто: если наши нажимали слишком сильно, то немцы отходили, а если слишком сильно нажимали немцы - отходили наши. Сегодня был черед немцев. Кое-где еще раздавались выстрелы, но в целом бой окончился. Немцы в темноте куда-то разбежались, преследовать их никто не стал. Главное - высота была взята!

Ломов пошел собирать свой взвод. Первым, кого он нашел, был Жиган, сидевший на бревне полузаваленного блиндажа и державшийся за голову. Оказалось, что его в самом начале свалки огрели прикладом по голове и все остальное время он провалялся в отключке. Голова в месте удара заметно распухла и отливала в свете ночных огней черно-сизым цветом. Несмотря на это Ломов велел ему идти собирать бойцов взвода.

Через некоторое время нашли всех, и живых, и мертвых. Взятие высоты обошлось взводу в одиннадцать человек убитыми и еще трое тяжело раненными: то есть, почти половина личного состава. Выжившие были все поголовно ранены, невредимым был только Сашка. В который уже раз?

Опасаясь, что немцы могут прочухаться и попытаться отбить высоту обратно, пока наши на ней не успели закрепиться, он разобрал оставшихся людей по огневым позициям, выставил охранение, велел не спать. Полузасыпанные окопы велел восстановить, а для захваченного у немцев пулемета - отрыть новую огневую позицию. Потом побежал на КП батальона, который перенесли в один из наиболее целых немецких ДЗОТов. Зайдя внутрь, увидел, что там уже собралось довольно много офицеров. В центре за столом сидел командир батальона майор Козиенко со свежеперебинтованной рукой и кричал в переносной телефонный аппарат, игнорируя режим секретности самым циничным образом:

- ...Да! Да!.. Да, бля!!! Что?.. Да, большие, просто охрененные! От батальона осталось меньше трети! Почти все ранены. Что?.. Товарищ первый, нам срочно нужны подкрепления... Нет. Что?.. Нет!!! Не удержим мы!!! Да, распорядился... Да, ждем. Так точно. Да... Очень мало, особенно к пулеметам! Нет, гранат тоже не осталось... Надо хотя бы пару пушек!.. Да... Сейчас передам... Да... Так точно. Слушаюсь!.. Конец связи.

Бросив трубку, обвел взглядом блиндаж, заметил только что вошедшего Ломова:

- А! Лейтенант? Долго ходишь! Ну, что у тебя, докладывай!

- Товарищ майор! В моем взводе осталось восемнадцать человек, из них трое - "тяжелые", все остальные "легкие", боеприпасов мало, а гранат нет совсем. Удалось захватить исправным немецкий пулемет, правда, к нему всего одна лента. Я занял сектор на правом скате высоты от разбитого блиндажа и до поваленного дерева. Организовал боевое охранение.

- Ясно. Припасами я тебе не помогу, в остальных взводах такое же дело. Берите трофейное. А вот жратвой поделюсь. Тут орлы из третьей роты захватили немецкую кухню, повара кокнули, жратва осталась. Так что засылай своего старшину, получишь каши с немецкой тушенкой! Потом приглядевшись, спросил:

- У тебя кровь. Ранен?

- Пустяки, товарищ майор. Оглушило малость.

Козиенко встал и, уже обращаясь ко всем, сказал:

- Товарищи офицеры! Высоту мы взяли, приказ выполнили, о чем я только что доложил командованию. Нам поставили новую задачу: укрепиться на высоте, оставлять ее запрещено. Наши потери очень большие: в батальоне осталось всего двести человек, способных держать в руках оружие, два противотанковых ружья, один пулемет "Максим" и совсем мало ручных пулеметов. Боеприпасы на исходе. Обо всем этом я также доложил в штаб бригады. Нам обещали помочь людьми и оружием, но помощь прибудет из корпуса только к концу дня. Поэтому приказ командования: продержаться остаток ночи и весь следующий день. Такие дела. У кого какие вопросы?

- А что с Лисянкой?

- Лисянку взять не удалось, остатки бригады отброшены и ведут оборонительный бой восточнее. Поэтому прямо сейчас нам помочь ничем не могут.

- Товарищ майор, нам хотя бы парочку минометов, а? Может, бригада хоть этим поможет?

- Не дают. - Козиенко помолчал, потирая раненную руку, потом добавил:

- Да, вот еще что. Нужно найти ту немецкую пушку, которая стреляла весь прошлый день. Может, немцы не успели ее привести в негодность? Она была бы очень кстати сейчас...

***

Пушку нашли перед самым рассветом. Это была грозная 75-мм противотанковая пушка Пак-40. Позиция для нее была подготовлена мастерски: на левом склоне высоты, в зарослях молодого орешника. Немцы выкопали окоп так, что ствол пушки буквально стелился по земле, и со стороны было видно лишь несколько сантиметров ее щитка. А чтобы при выстреле не поднималось облако пыли, которое могло бы выдать позицию, немцы расстелили перед пушкой мокрую мешковину. Такую позицию невозможно заметить даже с двадцати шагов, не удивительно, что ее не смогли заметить за весь прошедший день.

К великому расстройству всех, использовать немецкую пушку не было никакой возможности: от интенсивной стрельбы она так вросла в землю станинами, что выдернуть ее можно было только трактором. К тому же быстро обнаружилось, что немцы свинтили с нее прицел и замок. Обматерив немецкую хитрость, пушку оставили.

***

По пути к своему взводу Ломова нагнал Гулик:

- Что скажешь, Саша?

- Да что говорить? Без боеприпасов и пушек мы тут долго не продержимся.

- Я не о том. Сдается мне, что наши в штабе бригады вовсе не ожидали, что мы возьмем высоту. Я даже подозреваю, они рассчитывали, что наша атака будет отвлекающей, а тем временем бригада ворвется в Лисянку. А получилось наоборот: Лисянку они не взяли, а мы... Вот поэтому они и помочь нам ничем не могут - не рассчитывали и не учли. Как думаешь?

- А ты стратег, блин! Знаешь, Афанасий, мне плевать, чья жопа придумала этот план, меня больше интересует, что мы теперь будем делать? Если фрицы нажмут - а они как пить дать нажмут, и очень скоро - мы тут все "накроемся" одним женским органом.

- Надо продержаться, - Гулик внезапно остановился и в полумраке наступавшего утра Ломов заметил его жесткое упрямое выражение лица. Они помолчали. Где-то справа, километрах в пяти в предрассветной мгле, забухали пушки. Гулик посмотрел туда.

- О! Соседи проснулись. Может, им удастся продвинуться? Нам бы это сейчас очень пригодилось.

Сашка хмыкнул:

- Смотри, как бы немцы тоже так не подумали. Тогда они точно атакуют. И очень скоро.

- Ладно, чего языками трепать. Давай к своим бойцам. Я занимаю окопы левее тебя. КП у меня во-он там, у разбитой телеги. Видишь? Ладно, сыщешь.

Ломов вернулся в расположение своего взвода, нашел Жигана. Тот сидел на дне траншеи и с наслаждением палил "козью ногу" возле немецкого трофейного пулемета, в который уже была вставлена лента.

- Ну, чего тут у тебя? Чего расселся?

- Нормально все, командир, - Жиган даже не пошевелился, наслаждаясь самосадом, - окоп отрыли, пулемет поставили, с оружием разобрались, даже ящик с ихними гранатами нашли. Правда, говно у них гранаты.

- Ясно. Что с раненными?

- Всех собрали в одном из блиндажей, на другом склоне. Ждут транспорт. Наших тоже туда отправили.

- Одинцов где?

- А че?

- Найди его. Пусть возьмет тару, ведра, котелки, не знаю что, и дует к КП батальона. Там наши полевую кухню захватили. Пусть на всех жратвы получит.

- Дак уже побежал он! Вместе с "дедом" взяли два жбана и побежали.

- А-а, ну как всегда! - Сашка фыркнул. - Когда надо в поиск - днем с огнем их не сыщешь, а как потянет жратвой, то Одинцов с Токаевым уже оба первые в очереди на раздаче.

Сверху, с бруствера посыпалась земля. Вслед на ней вниз спрыгнул Володя Корчевой.

- Корчагин, ты че по открытой бегаешь? Сдурел? - Жиган сплюнул желтой табачной слюной, - немецких снайперов накличешь, бар-ран!

- Командир, дело у меня к тебе есть, - Володя внимательно посмотрел на Ломова, даже не обратив внимания на Жигана, - Отойдем?

- Я к ребятам нашим раненным иду, давай вместе. По пути все и расскажешь.

- Послушай, командир, - негромко заговорил Корчевой, когда они отошли достаточно далеко, - ты-то не видел, а я сегодня за этим, за новеньким, как его... Трифонов? За Трифоновым я шел всю атаку. Я офанарел просто!

- То есть?

- Я никогда не видел, чтобы так дрались! Он один человек пятнадцать укокошил! Если не больше!

- Не кисло! Ну и что?

- Странный он...

В этот послышались разрывы и вслед за ними откуда-то из глубины немецкой территории прилетел глухой раскатистый гром тяжелой артиллерии, как будто бог Марс шел своей тяжелой военной поступью.

- Началось, твою мать! - Ломов сразу забыл все на свете: начинался немецкий артналет! Не высовываясь из траншеи он заорал "Воздух! Всем вниз! Вниз! Ложи-и-ись!!!" и сам повалился на землю.

Немцы начинали пристрелку по всем правилам военного искусства. Страшным правилам. Первый немецкий снаряд прошел выше высоты и разорвался где-то далеко позади нее. Перелет. Второй разорвался у подножия холма. Недолет. "Всё! Вилка! Третий будет наш" - пронеслось в голове у Ломова. И точно. Раздался визг снарядов, летящих точно в цель, от которого кровь стыла в жилах. В следующий миг высоту накрыло мощными разрывами. Показалось, что весь холм вдруг задрожал, подпрыгнул до небес, и, сорвавшись вниз, со всего маху грохнулся обратно. А вдалеке, из глубины немецких позиций слышалось очень долгое громоподобное эхо артиллерийского залпа. "Ох, ни фига себе, сколько их!!!!" - только и успел подумать Сашка, вжимаясь в землю, как высоту накрыло новыми разрывами.

Била тяжелая немецкая артиллерия. Казалось, что она разнесет высоту вдрызг, в клочья, на атомы, в пыль и прах. Сашка полулежал на дне траншеи и тупо смотрел в противоположную стенку. Он не в первый раз уже находился под артобстрелом. Сначала он, как и все новички, отчаянно трусил и паниковал, но постепенно научился немного справляться со своими чувствами, хотя по-прежнему было ОЧЕНЬ страшно. Он старался отрешиться от всего земного, старался не видеть и не слышать ничего. Для этого он концентрировал взгляд на каком-нибудь предмете, будь то камешек, щепка, стреляная гильза, просто песчинка и старался думать только о ней.

Снаряды ложились отчаянно рядом. Ход сообщения, где лежал Ломов, почти совсем завалило землей, воздух был совершенно непрозрачен от тонн разодранной матушки-земли, превращенной в пыль. А звук... Такой чудовищной какофонии Сашка еще не слышал! Дикий рев разрывов и пронзительный визг снарядов, каждый из которых мог оказаться "твоим", пронзали мозг будто электрическими разрядами. Сашке казалось, что вот еще чуть-чуть, вот совсем немного и его голова взорвется изнутри! Он обхватил голову обеими руками и дико заорал не в силах перенести такой чудовищной боли. Он зарылся лицом в землю, продолжая кричать нечеловеческим голосом...

Немецкий налет был мощным, но непродолжительным. Он уже прекратился, а Сашка все еще находился в каком-то полубессознательном состоянии. Потом пошевелился. Вроде цел. Неужели? Пошевелил руками, потом ногами. Вроде все на месте. Отплевался от набившейся в рот земли, покрутил головой: вроде и голова цела. Дикой головной боли уже не было, но в ушах стоял звон. Этот звон сводил с ума, он был абсолютно монотонный, какой-то погребально-безразличный. Ломов затряс было головой, то боль тут же вернулась, ужалив воспаленный мозг тысячей раскаленных иголок. Перед глазами пошли черные круги, его чуть не стошнило. Сашка пару секунд посидел не шевелясь, пока не ушли круги, потом осторожно поднял голову и посмотрел вверх, к сиреневому предрассветному небу. На него смотрело лицо Марусенко и беззвучно шевелило губами.

- А??? Что??? - заорал Ломов.

Марусенко что-то крикнул. Ломов коснулся руками своих ушей. На грязных от земли пальцах была кровь.

- Что? Не слышу! Оглушило!.. А?

Но по губам и жестикуляции понял: немцы!

Марусенко помог ему встать, отряхнуться от засыпавшей его земли. Его еще качало, будто пьяного, и сильно подташнивало, но разбираться совершенно не было времени. Немцы! Ах ты, мать твою! Нельзя, нельзя Саня! Пока ты жив ты должен командовать пацанами, они на тебя надеются, ты не можешь их обмануть, предать, бросить! А сопли на кулак потом наматывать будешь, после боя... если жив останешься. А пока - вперед!

Пригибаясь, они побежали по полузасыпанному ходу в первую траншею. По пути он видел несколько тел, наполовину торчащих из распоротой снарядами земли. У одного тела была оторвана рука по локоть. Кто это? Сейчас не важно. Может, наш, а может фриц - их ведь так и не убрали, лишь оттащили в сторону, чтоб в траншеях под ногами не мешались. Потом, потом! Все после боя выяснится, все припомнится, а сейчас главное... А что же сейчас главное? Черт! Что главное-то? Сашка даже остановился, но через мгновение побежал далее. Итак. Что же главное? Ага! Главное - где фрицы и сколько их?

Высота была изуродована. Огромные воронки покрывали ее всю, как оспины, превратив в безжизненный ландшафт, будто лунный. Ходы сообщения нарушены, почти все блиндажи и перекрытия разбиты в щепки. Бежать по рыхлой, перепаханной взрывами земле было трудно, сашкины ноги заплетались, но он продолжал бежать дальше.

Все-таки он споткнулся и упал, спикировав "рыбкой" и больно треснувшись обо что-то башкой. И словно кто-то неведомый включил звук в его ушах, как будто лопнула неведомая преграда, доселе не пропускавшая звук.

Стоял сильный шум огневого боя, трещали пулеметы, сухо щелкали одиночные винтовочные выстрелы. Периодически выли мины: немецкая минометная позиция в Лисянке проснулась и сейчас деловито засыпала высоту минами.

Кое-как они с Марусенко все же добежали до передовой траншеи. Первым, кого они увидели, был старшина Одинцов. Он полулежал, прислонившись спиной к стенке траншеи, держась обеими руками за живот. Из-под пальцев обильно сочилась кровь, мгновенно впитываясь в жадный песок. Вокруг валялись жбаны с пролитой кашей и чей-то пехотный ботинок с оторванной обмоткой. Старшина устало посмотрел на Ломова и Марусенко, слабо улыбнулся посиневшими губами:

- Давай, давай, лейтенант! Дуй к ребятам! А я тут пока полежу. Ничего со мной не станется.

Ломов не нашелся что ответить, замешкавшись на полсекунды, побежал дальше.

В передовую траншею он спрыгнул в тот момент, как заспанное солнце выхлестнуло свой первый луч, и, словно указующий божий перст, осветило высоту своей оранжевой благодатью. Артиллерийский налет основательно перепахал позиции батальона. Многие окопы были засыпаны, один из снарядов попал в немецкий ДЗОТ , где Жиган организовал небольшой склад оружия и боеприпасов, преимущественно немецких, найденных тут же, на высоте. Теперь на месте ДЗОТа осталась лишь огромная воронка.

Сашка огляделся по сторонам. Так. Вроде целы пацаны! Вот Смоленков, вон Кременкин, дальше, вроде Ивашкин.

- Где фрицы? - заорал он Смоленкову, перекрикивая шум боя.

- Ты чего, командир, слепой? Везде они! С-суки!

Ломов надел каску, болтавшуюся до того на ремешке на поясе. Из нее высыпалась земля ему прямо в глаза, но он не обратил на это никакого внимания. Выглянул за бруствер, окинул окрестности взглядом. Внизу у подножия высоты было еще весьма темно, там мелькали какие-то неясные тени и лишь по коротким вспышкам было ясно, что немцы атакуют, и весьма активно. Вершина высоты, напротив, была уже освещена солнцем, позиции батальона замечательно просматривались. Ломов оценил тактическую хитрость немцев: оставаясь в темноте они прекрасно видели противника, освещенного первыми лучами солнца.

- Ч-черт! Бейте по вспышкам! По вспышкам, бля, бейте!! Чаще меняйте позиции! - орал он своим пацанам.

Потом посмотрел на левый фланг, туда, где оборонялись бойцы роты Гулика. Там был кромешный ад: немцы сосредоточили на него весь минометный огонь, стараясь подавить единственный на весь батальон станковый пулемет "Максим". Тот бил скупыми, но частыми очередями, прижав всех наступавших немцев к земле и теперь расстреливавший их, лежащих на открытой местности. Часть немцев, в свою очередь огрызались выстрелами, остальные лежа орудовали саперными лопатками, окапываясь с бешеной скоростью. Наконец, пулемет замолчал. Почему он замолчал было непонятно, может патроны кончились, может заело, а может взрывом накрыло. Но "уработал" он немцев капитально: те уже не решились продолжать наступление и отползли в кусты, оставив на поле около полусотни тел. Бой стал затихать, немцы стали откатываться назад. Минут через десять он стих совсем, минометный обстрел немцы тоже прекратили, но все оставались на своих местах опасаясь, что немцы одумаются и снова бросятся в атаку.

Прошло еще несколько тягостных минут, у высоты было затишье, а вот слева за лесом, судя по всему, завязался чудовищный бой. Было похоже на то, что наши начали прорыв главной полосы немецкой обороны. Грохот стоял такой, что даже здесь, на высоте, километрах в десяти, ясно чувствовалось, как дрожит от разрывов земля. На невидимого отсюда врага налетели наши "Штурмовики", им навстречу моментально устремились немецкие "стервятники", а на тех откуда-то из-за облаков свалились наши истребители. В небе завязалась отчаянная драка, самолеты падали на землю один за одним, будто мотыльки, слетевшиеся на пламя свечи. А что там сейчас творилось на земле было даже страшно представить!

Наконец, Ломов оторвал бинокль от глаз, оглядел позиции своего взвода, глазами нашел Смоленкова. Тот тоже наблюдал за боем за лесом.

- Где Жиган?

- Там, там, - Вадим махнул рукой, - он за пулеметом был.

- Так. Пойду к нему. А ты сгоняй к Гулику, узнай, как там у него, почему "макс" заглох и вообще... Короче, разведай что и как. Смоленков моментально исчез, а Ломов стал, пригибаясь, пробираться вдоль траншеи. Один жив, второй. Так. Хорошо. А что с Филипповским? Плечо зацепило? Кость цела? Ну слава богу! А бинты есть? Рукой можешь двигать? Ну хорошо, хорошо. Так, дальше пошли. О! Ванька Коптев, жив курилка! А это кто? Твою мать! Леха Полянский! Наповал. Прощай, Леха, прощай товарищ... Дальше, дальше пошли. Это кто? Тело разорванное взрывом пополам! Черт, неужели это "дед"??? Ах, ты, господи! Точно, Валька! Да что-ж такое! Как же так, Валя? Как же ты так??? Мы-ж с тобой весной, помнишь... Эх, да что уж теперь...

***

Наконец, он добрался до пулеметного окопа. Немецкий пулемет потрескивал раскаленным стволом, воняя окалиной и горелым ружейным маслом. На дне окопа сидел Жиган и курил, беря самокрутку черными от земли руками. Пальцы его тряслись, поэтому огонек цигарки плясал в сумраке окопной земли.

- Ну, что, Миша? Как ты тут? Живой?

- Живой, командир! Хули мне будет? - Жиган попытался залихватски сплюнуть, но не сумел, попал себе на штанину и выматерился, размазывая плевок ладонью, - ну как, командир, причесали мы фрица?

- Причесали, Миша, причесали! Гулик со своим "максом" здорово помог! Ты бы видел сколько они этих сук там положили! Кр-расота!

- Я их тут тоже пощипал малость. Полюбуйся! Пока я жив, у меня тут ни одна бл...дь не пройдет! Только, вот, лента у меня вся вышла...

Сашка выглянул за бруствер. В полутора сотнях метров ниже весь склон был усеян трупами фашистов.

- Там чуть правее я какого-то офицера подстрелил, - Жиган поднялся на ноги и стал показывать Ломову куда-то вбок. - Видишь? У него вроде планшетка была. Может там что интересное? Слазать бы...

- Вот ты и слазай!

- Я?? - глаза Жигана округлились. - Ты чего, командир!? Не-е, не полезу я!

- А какого хрена предлагаешь? Пусть кто-то другой лезет, да?

- Ну, я думал...

- Ладно, сержант, вольно. Что я, идиот, что ли, под пули тебя посылать? Только ты рот-то не раскрывай попусту, а то ведь ляпнешь кому-нибудь из батальона, они не такие добренькие. Поползешь, как миленький!

Жеганский хмыкнул. Помолчали с минуту, оглядывая поле боя.

- Нормальный ты мужик, командир, - заговорил он, - давно тебе сказать хочу. И ребятам ты нравишься. Поэтому, об одной вещи тебя попросить хочу... - он усиленно завозился в кармане гимнастерки, вытащил оттуда сложенный треугольничек письма. - Вот. Возьми это. Там всё: адрес, имена, всё как положено. - Жиган старался не смотреть в глаза Ломову, отвернулся даже. - Чувствую, не все с этой высотки живыми уйдем. Ну, и... если меня... того... там мать у меня, сестренка, сопля еще совсем... В общем, передай им это... ну и сообщи, что да как... Мол, воевал неплохо, особых наград не имел, но, мол, не трусил и все такое.

- Да ты чего, Мишка? Ты чего себя хоронишь-то? Ты чего, обалдел? Да мы еще с тобой, знаешь, сколько навоюем?! - он обнял Жигана за плечи, потряс, и вдруг они оба, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, крепко-крепко обнялись, у обоих на глазах выступили слезы.

- Мне страшно, Саня! - вдруг отчаянно зашептал ему на ухо Жиган. - Мне охренеть, как страшно! Мы в такую глубокую жопу попали! Нам отсюда не вырваться!

Было ясно, что у Жигана сдали нервы. На войне такое случалось.

- Спокойно, Миха! Спокойно. Ты не один. Нас много, а скоро еще больше будет! Да! Из корпуса к нам уже послали подмогу! К тому же соседи слева нажали, слышишь? Немцы бегут! Ты что? Мы с тобой скоро по Берлину гулять будем! Да мы там, знаешь! Мы там с тобой в бордель закатимся! Всех баб ихних перетрахаем! Ты был когда-нибудь в настоящем борделе?

- Неа, - Жиган опасливо улыбнулся.

- Во! И я тоже не был! Поэтому нам обязательно надо туда попасть! Мы там с тобой всю Европу на наш перец натянем!

Жиган заржал, вероятно, уже представляя, как он будет натягивать всю Европу на свой перец.

- Дай закурить, что-ль? - Сашка не курил, полагавшийся ему табачный паек раздавал ребятам, но иногда после особо тяжелого боя выкуривал самокрутку.

Так они сидели и курили молча, лишь посмеиваясь и перемигиваясь.

Наконец, появился Смоленков.

- А! Вот вы где! Обыскался я тебя, командир. Все говорят...

- Короче, не тяни! Что у Гулика?

- Херово у Гулика!

- Совсем?

- Совсем. У них от всей роты осталось человек двадцать. Гулик убит, его заместитель тоже. Людьми командует сержант Афанасьев.

- Что с "максом"? - спросил Ломов, стараясь не выдать чувств, охвативших его с известием о гибели друга.

- Нету больше "макса". Минами накрыло. Там вообще всё в кашу!

- Черт!

- Слушай дальше, командир! Я по батальону пробежал. Там вообще полная задница! Козиенко вторично ранен, начштаба Смирнов убит. А от третьей роты осталось шесть человек...

- СКОЛЬКО?????

- Шесть, командир! Всего шесть!

- Твою мать! - Жиган обалдело посмотрел на Смоленкова. - Это во всем батальоне тридцать человек осталось? Пулеметов нет, пушек нет! Всё. Это конец. Следующей атакой они нас выбьют.

- Может, они больше сегодня не будут больше атаковать? - Смоленков с надеждой покосился на Ломова. - Они же не знают, сколько нас осталось!

И в этот момент вновь заныли немецкие мины.

- Вот тебе и ответ! - Ломов нехотя поднялся на ноги. - Ладно. Все по местам! Живо!

Однако, немцы не торопились атаковать. Было видно, как вдалеке они приближаются короткими перебежками среди кустарника. "Эх, сейчас бы минометов парочку! Мы б им тут устроили баньку!" подумал Сашка, разглядывая в бинокль сновавших в кустарнике фашистов...

***

После получасового минометного обстрела немцы атаковали. Действовали они решительно и по всему было видно, что с твердым намерением отбить высоту. Стремительным броском они вклинились точно между позициями взвода Ломова и остатками роты Гулика, расчленив, по-существу, остатки батальона надвое. Подбежав почти вплотную к позициям сашкиного взвода они забросали их гранатами, быстро откатились назад, а пока полуоглушенные пацаны пытались разобраться что к чему, молниеносным броском атаковали с левого фланга и попрыгали в траншею. Увидев, что немцы уже в их траншее, Сашка заорал, чтобы все отходили с высоты левее, но его почти никто не услышал. Поэтому, пересиливая страх, под пулями он побежал вперед, скатился в какой-то окоп и оттуда вновь заорал, чтобы все отходили. Вроде, услышали. Стали отходить, и, хотя управление людьми потерялось, никто не побежал, все отходили постепенно, зло огрызаясь короткими выстрелами, прикрывая друг друга.

Кое-как ему удалось все же собрать своих людей в небольшой балке на северном склоне высоты. Наскоро сделал перекличку - одиннадцать бойцов. Среди них не оказалось Семена Зотова, Вадика Смоленкова, Филипповского Максима и старшины Одинцова. Как ни странно, оба бывших "штрафника" были здесь. Эх, вместо Вадика и Максимки уж лучше бы этих двух...

Немцы их взвод особенно не преследовали. Увидев, что он отходит, они перенесли основной огонь на остатки батальона, все еще оборонявшего высоту. Бой продолжался, и, судя по грохоту, с каким-то особым остервенением. Для взвода Ломова это был шанс! Шанс выжить. Его надо было использовать, надо было срочно выводить людей, но куда? Бежать назад по голому склону холма - самоубийство. Ломов решил отходить с высоты левее, к березовой рощице, что стояла метрах в двухстах от склона.

Потихоньку, стараясь не привлекать внимания, стали отползать. Когда до рощицы оставалось уже метров тридцать, они вскочили и побежали. На них вновь обратили внимание и вновь рядом засвистели пули. Все же им удалось уйти под прикрытие деревьев без потерь, только Федю Колыванова здОрово зацепило в плечо, раздробив кость.

Углубившись в рощу и убедившись, что преследования нет, залегли отдышаться. Но, не позволяя расслабиться, Ломов погнал взвод дальше, пытаясь выйти к своим раньше, чем немцы окружат их и перебьют: а немцы были на то большие мастера! Вообще, немцы воевали умело, совсем не так, как показывалось в довоенных фильмах. Хотя это было запрещено, но потихоньку, про себя, Ломов полагал, что немцы воюют много лучше наших. Почему так? Один на один немецкий солдат не превосходил нашего ни в вооружении, ни в экипировке. Тогда почему? Почему сотня немцев, всего одна рота, могла неделями сдерживать несколько советских батальонов? И почему атаки немцев отражали всегда "из последних сил"? Ломов не находил ответа, но полагал, что ответ здесь кроется в умении взаимодействовать, чтобы армия била одним железным кулаком, как молотом, а не растопыренными пальцами, как иголочками. Вот и сейчас, ударили бы всей бригадой - выбили бы немцев с высоты и закрепились бы так, что не выковыряешь, а с этой высотки Лисянка была как на ладони, немцы ее сами бы без боя оставили! Но кому-то захотелось получить и то и другое сразу, чтобы из корпуса опять пришла разнарядка на награды...

Надо было, во что бы то ни стало, выйти к "своим", и чем раньше, тем лучше. Ломов раскрыл планшетку, достал карту и стал изучать ее. Так, вот рощица, а здесь, как раз между рощицей и позициями соседнего стрелкового полка у немцев минное поле. Правее - высота 89, как раз та, где сейчас немцы добивали остатки их батальона. Здесь не пройти. А вот левее минного поля - болотце и ручей. Теоретически там можно попробовать пройти. А практически? А практически берега ручья могут быть заминированы или простреливаться. Но это, похоже, единственный шанс вывести людей.

Все же он дал своим пацанам отдышаться и слегка оправиться от боя, сам тревожно вслушивался в громыхающий неподалеку бой. Ребята перевязали Колыванова, тот скрипел зубами от боли и невнятно матерился.

Вдруг Ломов обратил внимание на чью-то речь:

- Внатуре нада когти рвать! Немцы не фраеры, замочат!

"Листашин, с-сукин сын! Понабрался, гаденыш, от штрафных урок" - догадался Ломов. Он в два шага оказался возле блатного, достал из кобуры свой "Вальтер" и с силой ткнул им в зубы Листашина:

- Молчи, сучок трусливый!

- Че ты, че ты, камандир! - залебезил вмиг обмякший Листашин.

- Еще раз тявкнешь - убью, петух парашный! - это было сказано негромко, но очень жестко.

Помолчал, потом сказал, обращаясь ко всем:

- Все. Комедь окончилась. Будем выбираться. Встали, пошли. Жеганский замыкающий.

Прошли километра два. Бой на высоте давно прекратился. Там все было кончено. Может, хоть кому-то из батальона удалось вырваться? Роща незаметно кончилась, пошел густой ивовый кустарник. Продираться сквозь него было тяжко: длинные, упрямые ветви цеплялись за одежду, за оружие, путались в волосах, хлестали лицо. Ноги заплетались в корнях, поскальзывались на осклизлой глинистой почве, густо усеянной прошлогодним палым листом. Засохшие ветви, как скрюченные старушечьи руки, цеплялись за обмотки на ногах , предательски треща. Изредка попадались небольшие прогалины, заросшие осокой и камышом, под ногами чавкала и хлюпала вода.

Солнце уже светило вовсю, подбираясь к зениту. Сквозь лес гулко грохотал передний край, будто грозный хищник взревывал и снова умолкал. Но у Лисянки все было тихо, хотя изредка там постреливали. Левее лес редел и кончался, дальше лежало поле, обильно минированное немцами. Позавчера ночью они там были, потеряли двоих. По полю не пройти, это ясно, нужно идти в обход.

Был август месяц, по всей орловщине стояла сильная жара, но здесь, в лесу, было зябко и сыро, вероятно от близости ручья и болота. Маленький отряд упрямо шел и шел вперед, остервенело ведомый лейтенантом Александром Ломовым. От него валил пар, гимнастерка стала мокрой от пота и росы, но он продолжал гнать бойцов вперед и вперед, лишь изредка останавливаясь, прислушиваясь и сверяясь с маленьким потертым компасом, вмонтированным в рукоять немецкого финского ножа, который Сашка снял с мертвого фашиста еще там, на высотке.

Внезапно они вышли к ручью. Ломов подал знак, и все замерли, лишь продолжали тяжело дышать. Как и предполагал Ломов, ручей представлял собой маленькую протоку, ее и шагом перемахнешь, но уж по краям на добрые полсотни метров тянулись густые заросли осоки и камыша, шуршавшего от всякого ветерка. За этим шуршанием все пытались расслышать чужые звуки, но слышали лишь свое дыхание. Надо было хоть немного отдышаться. Ломов сделал знак на короткий привал, отправил Костика Марусенко и Леху Кременкина вперед на разведку, остальные сели прямо в хлюпающую болотом осоку. Ломов нашел взглядом Федю Колыванова. Тот сидел мертвенно бледный, тяжело дыша дрожащими синими губами, полузакрыв глаза. Почти вся гимнастерка его почернела от крови. Кто-то достал бинт и кое-как перевязал Федю, но плохо и неумело и кровь продолжала сочиться. Ломов стиснул кулаки от бессилия, видя как медленно умирает их товарищ. Но сейчас он был в первую очередь командиром и не мог позволить себе дать волю чувствам. Взвод жив, пока жив его командир.

Вскоре вернулись Марусенко с Кременкиным. Доложили, что впереди все тихо, никого и ничего нет. Ломов осмотрел своих бойцов. Все уже вымотались, устали очень, а глаза уже не разбирали дороги, но надо было вставать и снова идти. Ломов ругал себя за медлительность, по его расчетам они должны были "проскочить" это место еще часа два назад.

***

Они уже поднялись и прошли шагов тридцать, когда неожиданно ударила пулеметная очередь, взвив в воздух срезанный пулями камыш и, не успев даже вскрикнуть, повалился на землю шедший рядом Алеша Кременкин. Его лицо в мгновение превратилось в нечто кроваво-бесформенное, залившее гимнастерку и забрызгавшее красными пятнами вокруг камыш. Все бросились на землю. Взвод затаился, только кричал кто-то раненный, судя по голосу, Миша Герштейн. Дав еще пару коротких очередей, пулемет замолчал. Миша перестал кричать, лишь глухо стонал.

- Господи, Боже! - тихо простонал Ломов, подползая к Леше. Тот лежал в неестественной позе, пальцы его рук еще продолжала содрогать агония. Из пробитой шеи алой кровью пузырился его последний вздох. Рядом неподвижно лежал Рома Сиволодов, высоко вскинув раздробленный пулей подбородок. В его полузакрытых глазах отражалось бирюзовое небо и какая-то особенная погребальная грусть-тоска. Не в первый раз уже девятнадцатилетний паренек, Саша Ломов, видел смерть товарищей, своих сверстников, но до сих пор не мог привыкнуть к этому зрелищу. Да, стоило только вспомнить имя, и перед его глазами вставал навеки запечатленный в памяти именно оскал смерти, последняя минута, агония. Ломов изо всех сил старался не выказать бойцам своих чувств, старался не подать и виду, что более всего ему хочется сейчас сесть и, уткнувшись в теплые мамины руки, завыть-зарыдать. Но мамы рядом не было. Ее не было уже давным-давно, ее и батю расстрелял пьяный деревенский чекист еще в тридцать первом. Коллективизация - вот выдающееся детище "красных", такое же кроваво-красное, как и все прочие их затеи.

Ломов, тяжело дыша, дрожащими руками стал осторожно раздвигать заросли, пытаясь определить, откуда бил пулемет. Видимо, неаккуратно, ибо пулеметная очередь с шипением срезала камыш прямо над его головой. Ломов вжался во влажную болотистую грязь. Пулемет бил откуда-то слева-спереди. Что там? Одинокий ДЗОТ или немецкая позиция? Если ДЗОТ, то можно попробовать обойти его с фланга, хотя вероятно, что немцы заминировали все подходы.

"Ну что же, вот и пора моим зекам немножко повоевать" - подумал Ломов.

- Листашин, Трифонов!

Зашуршала осока, оба зека подползли к Ломову.

- Здесь! Туточки! - ответили оба сдавленным шепотом.

- Гранаты есть?

- Есть.

- Слушай приказ. Обойдете точку слева, через ручей и забросаете ее гранатами. Вот вам еще по гранате. А мы правее чуток пошумим. Приказ ясен?

- Так точно.

- Выполняйте!

- Так ведь.. - начал, было, Листашин и запнулся. Не сводя с него потемневшего взгляда, Ломов расстегнул кобуру, потащил вверх свой "Вальтер".

- Зря погибну ведь... - пробормотал Листашин, облизав вмиг пересохшие губы.

- Это война, фраерок, а не сходка на "малине"! - Ломов снял "Вальтер" с предохранителя и ткнул им в лицо Листашина, - А ну, бля, вперед, урка сраный!

Взяв гранаты и не проронив ни слова, Морок пополз к ручью. Листашин пополз следом, то ли подвывая от страха, то ли напевая блатную песенку, чтоб заглушить в себе страх. Ломов некоторое время наблюдал и прислушивался к тихому шуршанию, потом знаком подозвал Жигана. - Миша, возьми двух человек и левее пошумите. Только не подставляйтесь. И меняйте позицию.

Но в этот момент со стороны ручья раздались короткие автоматные очереди и крики. С бугорка ДЗОТ немедленно отозвался пулеметными очередями. Гортанно кричали немцы, подоспевшие на выручку своему ДЗОТу, кто-то, вроде Листашин, кричал по-русски:

- Каманди-ир! Валите на х... отседова!

В этот момент раздался характерный вой и раздался взрыв, другой, третий, четвертый. "Мины, ептвоюмать!" - пронеслось в голове у Ломова. Ветра не было, и воздух напитался зловонными запахами пороховых газов и порева срезанного пулями камыша.

- Быстро все в лес! Жиган! Отходи в лес! В лес! В лес! - закричал он. В этот момент раздался взрыв и пулемет замолк. "Листашин! Все же удалось! Эх, поздно!" подумал он, но все же гаркнул что было силы:

- Листашин! Трифонов! В лес!!!

Кто теперь узнает, кто именно спас оставшихся людей? Листашин? Этот подвиг так и останется безвестный, его никто и никогда не опишет, никто и никогда не оценит. А кто все же, вопреки всякой логике, захочет помянуть, пускай подойдет к памятнику безымянному солдату и положит у его подножья хоть один цветок, хоть одну травинку! Чтобы знали души солдатские, что помнят их, лежащих по безвестным балочкам и болотцам...

Увидев, что пулемет замолк, остальные вскочили и, пригибаясь, стали отходить вглубь леса. Ломов с Ивашкиным подхватили раненного Колыванова и побежали со всех ног в сторону леса. Сашка видел, что левее Марусенко и Жиган подхватили Герштейна и тоже бросились в лес, их прикрывал Ванька Коптев, - но споткнулся, упал, поднялся и упал опять.

- Миша, смотри! Ваня! - крикнул Жигану Ломов. Тот оглянулся, оставил Герштейна и Ивашкина, в три прыжка подскочил к Коптеву. Уверенный, что Жиган не подведет, Ломов отвернулся, сосредоточившись на дороге. Бежали тяжело. Сперва Колыванов пытался им помочь, перебирая ногами, потом обмяк и повис на их плечах. Некоторые отстреливались вслепую, но Ломов приказал огонь прекратить в надежде оторваться от преследования. Бежали долго. Наконец, остановились, тяжело дыша, даже не дыша, но хрипя, как загнанные звери. Ломов прислушался. Было тихо, погони слышно не было. Наверное, немцы не рискнули малыми силами углубляться в чащу.

Ломов обвел взглядом тех, кто вырвался вместе с ним. На него смотрело четыре лица, грязные, всклоченные, чужые, со следами пота и слез на щеках. Колыванов пришел в себя и сквозь полуоткрытые глаза смотрел отрешенно. Ивашкин разодрал свою исподнюю фуфайку и пытался перевязать Мишу Герштейна, тот в кровь кусал свой кулак, чтобы не кричать, по его щекам текли слезы.

Куда-то запропастился Жиган.

- Где Жеганский? Кто видел?

- Я видел, как он отходил с Коптевым, - отозвался Марусенко. - Они успели в лес! Должны были уйти.

Вдали хрустнула ветка. Все вскочили, настороженно.

- Тихо все! - шепотом скомандовал Ломов. Подал знак, все залегли в ельнике. Наступила тишина. Снова хрустнула ветка, уже ближе. Вдруг зашуршала листва и на прогалину вышел Жиган. Шатаясь от усталости он шел как слепой, не разбирая дороги. Гимнастерка была порвана и заляпана темными пятнами крови. Оружия при нем не было.

- Жиган! - негромко позвал его Ломов и вышел из ельника. Жиган посмотрел на него, устало улыбнулся и сел на землю. Его била легкая дрожь. Ломов подошел к нему.

- Мишка, что с тобой? Ранен? Где Ванька?

Тот замотал головой:

- Ваня застрелился... - сказал он тихо. Все молчали. Марусенко сел на землю, обхватил голову руками, плечи вздрогнули от тихого плача. Так они сидели на земле, долго ли - кто знает? Может минуту, может - вечность...

Ломов помолчал, потом спросил глухим голосом, будто выстрелил:

- Как?

- Мы с ним до опушки дошли. Он упал. Сказал, чтоб я бросил его, сказал, что он не может идти, у него ноги отнялись, сказал, вдвоем никто не спасется, так пусть хоть один... Я сказал, что сейчас лапника елового принесу и потащу как на носилках. Только я отошел, он и кончил себя.

- Как ты? - спросил Ломов.

- Хреново мне, командир. Сука я! Ведь догадывался, что у него на уме...

- Может и сука. Тебе решать, сержант. Только я так скажу: Ваня погиб, чтобы ты ЖИЛ, а не сопли на кулак наматывал, понял? Так жил, чтоб... чтоб... чтоб за двоих! Чтоб не напрасно всё...

Помолчал, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, потом вновь заговорил:

- Ясно. Встань, сержант! Слушай боевой приказ! Всем слушать! - Ломов обвел всех взглядом. - Наш разведвзвод понес большие потери. Теперь бой окончен. Мы возвращаемся домой! Вопросы есть?

Все хмуро молчали.

- Вопросов нет. Значит, так и будем жить. Лирика окончена. Вот такая война, братцы. Но мы этим проституткам еще покажем! И мы, бл...дь, будем в Берлине!!! Будем!!!

В этот момент соседние кусты раздвинулись и на прогалину вышел Морок. Нет, он не вышел, он выплыл, совершенно бесшумно, как привидение. Гимнастерка вся в крови, в руках немецкий автомат, за спиной - еще один, за голенищем сапога - окровавленная ручка немецкой финки и два рожка к автомату.

- Трифонов?! - от неожиданности Ломов не нашелся, что сказать.

- Я, - негромко отозвался тот, - идти надо, командир.

- Сам вижу. Ты как? Ранен?

Морок ничего не ответил, лишь показал рукой, дескать, все в порядке.

Ломов еще раз обвел взглядом окрест и вдруг почувствовал что-то, что он пока не мог объяснить. Что-то было не так. Он отошел на несколько метров и замер, настороженно вглядываясь и вслушиваясь в предрассветные сумерки. К нему подошел Жиган, прошептал:

- Что-то мне тут не нравится Саша. "Передок" молчит! Далековато мы забрели...

Ломова как осенило: и вправду, он не слышит повседневного грохота переднего края!

- Нет, не далековато. Мы в полутора-двух километрах, не больше. Не нравится мне это затишье...

Помолчали, прислушиваясь, но лишь ветер тихо шуршал листвой.

- Ладно, пойдем дальше. Дальше лес будет, а потом балочкой попробуем к "нашим" выйти. Если не получится, то переждем в лесу до ночи. Все. Встали, пошли!

***

Они прошли уже с километра два или три, хотя в лесу сложно определить точно расстояния. Подул холодный ветер, как перед грозой. Стало довольно зябко. И как бы назло, лишь бы прижать и остановить горстку молодых мальчишек, небо стало заволакивать свинцовыми тучами. Они шли, и с каждой минутой, с каждым шагом становилось холоднее. Подул совсем уж холодный ветер, не по-августовски осенний и промозглый. Они вышли из ельника, прошли какое-то болотце, забирая правее, и углубились в лиственный лес. Он был холодный и сырой. Все очень устали и замерзли, на них было летнее обмундирование - суконные штаны и легкие гимнастерки, еще вчера дубевшие от жаркого пота. Никто не взял с собой брезентовых плащ-палаток. Сейчас об этом жалели.

Ломов как-то машинально, не придавая особого значения - мало ли на свете чудес? - отметил про себя, что с многих деревьев осыпалась листва и теперь лежала под ногами сплошным желто-буро-красным ковром. Пошел небольшой дождь, какой-то особенно мерзкий и по-осеннему моросящий.

Впереди вдруг проглянуло свинцовое небо. Там была лесная лощина, глубокая, с крутыми склонами, будто ржавыми от толстых прожилок глины. Сашка остановился, огляделся, но лощина тянулась в обе стороны насколько хватало глаз. Обойти нельзя, ибо нельзя терять времени, нужно идти вперед. Здорово похолодало, от дыхания людей шел легкий пар.

Стали спускаться вниз. На дне лощины лежал снег. Ломов не удивлялся снегу в августе, как не удивился тогда, когда в Москве в далеком июне сорок первого вдруг пошел снег .

Снег был довольно глубокий, в некоторых местах люди проваливались по колено. Потом началось самое неприятное: подъем. Ноги скользили по влажной глине, руки, обдирая землю и корни деревьев, пытались зацепиться, помочь, подтянуть. Ломов вскарабкался по склону первым, сразу осмотрелся. Как странно, снег здесь лежал уже сплошным ковром, и деревья стояли голые. Настоящий зимний лес, будто по дну лощины шла неведомая граница между летом и зимой. Ломов оглянулся на своих бойцов. Колыванов с мертвенно-серым лицом, стиснув зубы до кровавой пены, карабкался вверх. Жиган был еще в самом низу, подталкивал сзади Колыванова. Марусенко несколько раз сорвался вниз, весь измазался глиной и грязью, но упорно лез вверх, помогая Ивашкину тащить стонущего Герштейна.

Ломов подождал, пока все влезут. Замыкающими брели Колыванов и Жиган. Последний подошел к Ломову.

- Саша, сколько идем, а передка не слышно. Может, сбились с пути? В тыл идем? Вона как, снег тут у них... И холод собачий...

- Нету. Не можем в тыл идти. Смотри сам, вот карта, вот компас. Видишь, куда стрелка? Болотце прошли. Так? Ручей прошли. Так? Значит, мы где-то здесь. Видишь?

- Оврага не указано.

- Могли пропустить, ну, эти, кто карты рисует. Как их? Карто...эээ...графы? Война...

- Но ТАКАЯ тишина! Ни звука, - Жиган покачал бритой башкой, на которой лиловел огроменный синяк, оставшийся еще от ночного штурма.

- Это и мне кажется странным. Сам себе не верю. Но, кажется, другого пути у нас нет? Сегодня мы уже фронт не перейдем, придется ждать в лесу до ночи. Но засветло нужно обязательно разведать, где линия фронта.

Опять пошли вперед. Снег лежал плотный, такой не мог выпасть несколько часов назад, но Ломов не особо удивлялся: не до того было. Много больше заботила его тишина и какое-то подсознательное чувство, будто идут они совсем не туда. Он то прислушивался к своим чувствам и шаг его невольно становился неуверенным, то гнал эти мысли прочь и ускорял шаг.

А меж тем холод был уже, как говорится, "собачий". Двадцатилетние мальчишки, в тоненьких гимнастерках и легкой обувке, они шли, волоча раненных, как бездомные бродяги, ссутулившись, втянув головы в плечи. Наконец, шедший первым Ломов заметил просвет меж деревьев. Он дал знак всем остановиться, а сам крадучись, пригибаясь, пробрался к самой опушке леса и залег в каких-то кустах. Стал наблюдать.

Впереди лежало поле, покрытое снегом. "Мать честная, как зима все равно!" - пронеслось у него в голове. Он прислушался. Ни звука. Ни шевеления. Никаких признаков ни немцев, ни своих. "Прав Жиган, будто в тылу глубоком! Только вот у кого? Может, мы утром в горячке проскочили линию фронта и сейчас где-то в своем тылу? Ничего не понимаю", - Ломов в отчаянии стукнул кулаком в землю.

Что делать? Он командир и решение принимать все равно ему. Впереди, километрах в двух был другой лес. Идти туда по полю днем - крайне опасно. Обойти поле невозможно: оно тянулось по обе стороны на многие километры и скрывалось за горизонтом. Лежать и ждать тоже немыслимо, огонь не разведешь, а Герштейн и Колыванов до ночи никак не доживут. "Значит, будем идти" - решил Ломов. И опять он вспомнил тех двух, фамилии которых он не помнил. Тогда он отдал на заклание в трибунал двух ради всех, теперь он смертельно рискует всеми ради двух. Вот такая война...

Пролежав еще минут сорок и закоченев окончательно, вернулся к бойцам. Те сидели плотно прижавшись друг к другу, тщетно пытаясь согреться. Сейчас они все смотрели на него и у всех был один вопрос в глазах: что будет дальше, командир?

- Будем двигаться дальше. Всё. Встали, пошли!

- Саша, ты что? - шепнул ему подошедший Жиган. - Куда средь бела дня-то?

- Миша, ты считаешь меня полоумным, не отдающим себе отчета? Ответь мне, что мы ЗДЕСЬ будем делать? Замерзать? А, может, костерок запалим, а? Чтобы, значица, немцам максимально упростить задачу по нашей ликвидации?!

Жиган помолчал, потом проговорил неуверенно:

- Можно и костерок. Там, в лощине.

- Я за Федю и Мишу думаю. Не доживут.

Жиган пожал плечами и промолчал.

Они вышли из леса и прошли уже две трети пути. До леса оставалось метров семьсот-восемьсот. Ломов шел замыкающим. Неожиданно позади раздался голос:

- Стокуо-вытта... - Ломов мгновенно обернулся, одной рукой вскидывая автомат. Позади него стоял человек в светло-сером маскхалате. Он схватил за автомат Ломова одной рукой, другой сделал примиряющий жест. Ломов на секунду остановился, но все-таки приказал остальным залечь.

- Хуо-риею? - спросил неизвестный на каком-то странном языке.

"Твою мать, кто это?" - отчаянно подумал Ломов. Он не открыл огня сразу лишь потому, что незнакомый язык остановил его.

- Was? - спросил он по-немецки - Wie deinen Namen?

Незнакомец улыбнулся, быстро поднес руку к лицу и произнес несколько фраз, которые Ломов не разобрал, потом, осклабясь, дернул автомат Ломова вниз и сказал на немецком:

- Nicht Schie?en, ich... - но Ломов не стал дослушивать. Как электрическим током ударила его немецкая речь. Он попытался вскинуть автомат, но незнакомец вырвал его из рук и отбросил в сторону.

- Немцы! - крикнул Ломов и ловким борцовским приемом, которому в свое время его научил Одинцов, уложил немца на лопатки. Тот растерялся лишь в первую секунду, затем Ломов почувствовал силу его мышц. Но все же Сашка успел выхватить из-за голенища финку, с рычанием всадил ее в плечо немца по рукоятку и повернул. Лезвие скрипнуло о кость, немец дико закричал от боли и отпустил Ломова.

Ломов огляделся по сторонам, быстрым словом приказал остальным бежать в лес, затем снова повернулся к немцу. Тот дышал часто, кривился от боли. Кровь из раны текла на снег.

- Донкил-ми! - прошептал-простонал немец.

- Лейтенант! Уходим к черту! - сипло крикнул Жиган. - Брось его нахрен!

- Непорядок, добро оставлять, - пробормотал Ломов. Секунду он раздумывал, потом схватил немца за волосы, рванул вверх, и с хладнокровной ненавистью перерезал ему горло. Тот захрипел-забулькал, забил ногами в конвульсиях, на снег обильно полилась кровь.

- ...а то не дай бог, еще выживет, Ганс сраный! - как бы оправдываясь, пробормотал Ломов, вытирая финку о бьющееся в агонии тело и убирая ее за голенище.

Он едва успел встать и сделать пару шагов, как увидел, что Жиган вдруг повалился на снег с криком "Воздух!" Все бросились на землю, а Жиган уже повернулся на спину, вскинул автомат и стал лупить вверх длинными очередями. Ломов стал искать взглядом, куда стреляет Жиган, но ничего не видел, лишь серое неприветливое небо. Вдруг, будто волна прошла, как будто не небо это, а вода и по нему прошли круги. Жиган вновь застрочил и Ломов с ужасом увидел, как от неба отлетают искры! Он даже не успел удивиться, в этот момент их накрыло. Земля будто подпрыгнула вверх, с грохотом сорвалась в пропасть и...

***

...Он открыл глаза. Резкий белый свет ослепил его. Он пошевелил рукой, другой. Жив, вроде. Сделав над собой усилие, он медленно сел, огляделся вокруг.

Он находился в комнате средних размеров, ярко освещенной, с какими-то дивными расписными светлыми тонами стенами. В полутора метрах он него стоял стол в форме гриба, из какого-то светлого материала, на нем лежали его "сидор", финский нож и ППС с вынутым магазином. Магазин лежал тут же. За столом сидел человек средних лет, в темно-синей форме. Рядом стояли двое парней, лет тридцати, довольно крепкого сложения, в черных рубахах и темно-синих штанах.

Сидевший за столом улыбнулся и стал говорить на незнакомо языке, обращаясь к Ломову. Тот не понимал речь, но вслушиваясь отметил, что говорят на каком-то латинском наречии. Общий тон речи был довольно мягок, слегка вкрадчив.

Ломов сидел не шевелясь, смотря остановившимся взглядом прямо в глаза говорившего, будто внимательно его слушая, на самом деле размышляя. Было очевидно, что он в немецком плену. Как он попал сюда, он даже не догадывался, но об этом после. Сперва нужно понять, что делать дальше. Ясно, что живым его не выпустят. Сначала будут допрашивать, затем... затем в лучшем случае милосердно расстреляют, а в худшем - в концлагерь. В любом случае, ему не жить, он прекрасно знал что в СССР случается с теми, кто побывал в немецком плену. Раз ему все равно не жить, так пусть он с собой в могилу утащит еще хоть одного фашиста!

"Идиоты! - думал он про себя. - Руки не связали, оружие тут разложили... Может, провоцируют?"

В этот момент говоривший, судя по интонации, задал ему какой-то вопрос и замолчал, ожидая ответа.

- Я не понимаю - негромко ответил Ломов по-русски.

Почему-то его ответ оказался неожиданным для них. Говоривший недоуменно переглянулся с одним из парней и раздраженно спросил его что-то. Тот стал что-то отвечать, оба на секунду отвлеклись от Ломова.

- Алиек-сант-р! - произнес мужчина с сильным акцентом. - Ние соу-проти-вилятесь! Так ваши мыи ние враги.

Сбоку в стене вдруг оказался проем и в комнату зашел еще один мужчина, седовласый. Он заговорил глубоким, слегка надтреснутым голосом, совершенно без акцента:

- Итак, вы - Александр Ломов.

- Мое имя Кирилл. Рядовой Кирилл Смирнов. - соврал Сашка.

Седовласый покачал головой.

- Это мое имя Кирилл, а ваше - Александр. Должен вас предупредить, что врать нет необходимости. Война окончилась!

Ломов про себя усмехнулся.

- Не верите? А зря! Мы разыскали в архиве ваше дело.

Архив! Сердце Ломова захолонуло, но с редким самообладанием он продолжал слушать седовласого ни единым движением не выдавая своих чувств. Он молчал, хотя теперь убеждался все более, что это не немцы, это "свои". Чекисты. Энкавэдэшники. Гораздо хуже, ибо от "своих" бежать было некуда. Значит, смерть.

Седовласый умолк, ожидая от него ответа. Ломов продолжал молчать. Седовласый удивленно поднял брови:

- Лейтенант, я восхищаюсь вами! В вашем возрасте у вас потрясающее самообладание! Вы думаете, что сейчас мы будем выпытывать у вас военные секреты? Поверьте, не будем!

Ломов промолчал.

- Поверьте нам!

Седовласый опять замолк, ожидая, вероятно, что Ломов начнет говорить. Но тот молчал, в голове пульсировала лишь одна мысль, подавляя все прочие "С мразью я не говорю. Мразь нужно только убивать! Убивать!"

Помолчав с минуту, седовласый вновь нарушил тишину.

- Ладно. Хватит играть в кошки-мышки. Александр Ломов, вы не у "своих" и не у немцев. Вы находитесь в две тысячи четыреста шестьдесят пятый год. Мы ваши потомки, вам понятно?

Ломов молчал. Седовласый озадаченно переглянулся с сидевшим за столом.

- Не верите?

Ломов молчал, неотрывно смотря прямо в глаза седовласого. Он готовился умереть, не понимая лишь зачем чекистам понадобилась эта идиотская ложь и игра в сказки о грядущем. То, что это ложь сомнений нет, то что он находится в подвале курского отделения НКВД - тоже никаких сомнений. Между тем сидевший за столом взял слово:

- Йя мойк рас-каза-ать ваам о наших дос-стишеениях, кото... - но тут Ломов с шумом втянул в себя воздух и смачно харкнул зеленоватой с кровавыми прожилками слюной в его лицо. Тот опешил. Наверное, ему и в голову не приходил такой оборот событий. Ломов презрительно заговорил, чеканя каждое слово:

- Я с тобой, говно, ни о чем договариваться не буду. Ты слизняк! Ты мразь и говно! Если ты не расстреляешь меня сейчас, то при первой же возможности я вспорю твое брюхо от яиц до горла. Ты свистишь, что много обо мне знаешь. Тогда ты должен знать: я своих обещаний на ветер не бросаю! Я к смерти готов, а вот готов ли ТЫ умирать? А теперь п-шел вон, пес чекистский! Такое дерьмо я, бл...дь, на фронте голыми руками давил!

Седовласый плюнул в сердцах и резко вышел из комнаты. Сидевший за столом продолжал неподвижно сидеть. Губы его тряслись, руки сами собой сжались в кулаки.

- Вы... вы... - он задыхался от переполнявших его чувств, трясущейся рукой вытирая Сашкин плевок. Ломов продолжал бесстрастно смотреть на седовласого, лишь в потемневших глазах его светилась неизбывная ненависть Зверя. Молодой положил руку на плечо сидевшего и что-то сказал ему. Тот немного успокоился, согласно угукнул, они оба стали о чем-то жарко спорить, на секунду забыв о Ломове.

"Вот шанс!" - мысль хлестнула, как плеть, он не успел даже обдумать это, а тело его уже рванулось вперед. Молниеносным движением он схватил со стола финку. Второй парень вскрикнул, но Ломов метнулся к нему и погрузил нож по самую рукоятку в живот. И почти сразу получил мощный удар ногой в голову от второго парня. Он упал, но видимо, отчаяние удесятерило его силы, и он, не чувствуя боли, вскочил и, рыча, прыгнул на второго, нанося финкой удары вслепую. Чавкая, рвалась плоть, хлестала кровь, они оба повалились на пол. Вот и второй парень обмяк. Вскочив на ноги, весь залитый кровью, своей ли, врага - кто разберет в горячке - он бросился на сидевшего мужчину, замершего от ужаса в столбняке. Тот вскочил с отчаянным криком и побежал прочь. О да, он кричал жалостным голосом, он молил о пощаде, он пытался спрятаться под столом! Ломов в два прыжка настиг его, выволок из-под стола и, распластав прямо на полу, стал наносить удары финкой в глаз, в горло, в сердце, под ребра...

Боковым зрением он увидел, как в стене образовался проем - открылась дверь - и молодой парень выскочил оттуда, что-то бешено крича, а там уже показывалась голова еще одного охранника. Сашка прыгнул в проем и, даже не видя своего врага, верно нащупал его, погрузив осклизлое от крови лезвие в жилистое тело. Раздался сухой звук выстрела и все померкло...

Они сидели в соседнем кабинете, ожидая пока в коридоре и лаборатории хмурые уборщики оттирают белоснежные стены от потемневших кровавых брызг.

Учитель и ученик. Разговор не клеился. Им обоим было жаль того молодого парня, что боролся и не трусил, даже будучи один.

- Все-таки я не понимаю, где мы просчитались? Вроде все правильно сделали. Ведь очевидно, что мы не его враги-немцы. Значит - свои. Тогда почему он так повел себя? Не понимаю! - проговорил молодой, вертя в руках маленький прямоугольный кусочек пластика, на котором было выбито двенадцать квадратиков с числами от 1 до 31 и в углу чуть более крупно: 2465 год...