"Если я смотрю снаружи на себя,
То я - уже не я..."
Jah Division

Если бы кто-нибудь спросил меня, зачем он это сделал, я бы навряд ли ответил. Думаю, что это было какое-то безотчетное чувство. И вместе с тем, он вполне осознано искал то место, нашел и оставил свою фотокарточку и немного слов о себе. Посидел, о чем-то размышляя, встал и вышел.

***

...Он ждал и уже отчаялся, уже почти поверил, что зря все это затеял, что таким образом невозможно найти что ищешь... Э! Да что говорить! Все и так понятно, без слов. Его карточка уже похоронена под толстым слоем других таких же, а значит, похоронена еще одна надежда. Сколько их у него осталось в запасе? Две? Три? Пять? Сто? Кто знает...

Она появилась внезапно, когда он уже не ждал. Он несколько минут вертел в руках ее письмо, потом машинально вскрыл и прочел. Ничего особенного, наверное, очередная овечка, заблудшая не-знаю-куда-и-зачем. Всего несколько скупых строк на кусочке бежевой бумаги. Стоит ли отвечать? Он несколько дней брал письмо в руки, читал эти строки, будто силясь представить за ними живую руку, что начертала их. И каждый день откладывал письмо. Но не выбрасывал. Ему почему-то даже в голову такое не пришло, хотя он не знал, что с этим клочком бумаги делать.

Наконец, он сел за стол, решительно пододвинул к себе перо и чистый лист бумаги и размашисто начертал "Здравствуйте". С полсекунды подумал, затем скомканный лист полетел в корзину, а он, придвинув к себе новый, писал без уже помарок, не останавливаясь. Писал что-то о себе, извинялся за задержку, для этого ему пришлось даже присочинить, что якобы был в отъезде и потому задержал с ответом на неделю, чтобы не обижать незнакомого человека истинным положением дел...

Написал на едином дыхании, сделал последний росчерк и отложил перо в сторону. Прежде, чем запечатать и отослать, он долго сидел и перечитывал свое письмо. Обладая врожденной грамотностью, он, тем не менее, очень боялся, что от волнения наделал ошибок, и его сочтут невеждой. Шумно вздохнув, он запечатал письмо и отправил по почте.

Ответ пришел на удивление быстро. Она писала, что прочла письмо на одном дыхании. Его это поразило: она читала ровно так, как он писал! Она писала что-то еще, но все это было уже не важно. Важно было то, что он смог почувствовать ее. Как-то сразу и очень отчетливо.

Он вновь ответил, теперь уже быстро и вновь получил ответ. И снова ответил и опять получил ответ! Начиналось что-то, доселе небывалое! Они писали друг другу так много и так часто, что местный почтальон уже вовсю косил на него взглядом, выгружая очередную увесистую пачку писем с одним и тем же обратным адресом. Однажды он не выдержал:

- По всему видать, ваши дела пошли в гору! Появилась новая клиентура? Примите мои поздравления!

- Спасибо, Митрич, - ответил он, забирая корреспонденцию и мысленно улыбаясь слову "клиентура".

И опять, и вновь, он читал ее. Нет, не читал, глотал ее немногословные строки. Она писала мало, хотя в жизни была общительна. Он писал помногу, хотя в жизни был скуп на слова, предпочитая задорого продавать всякое сказанное им слово. Но ему вполне хватало тех скупых строк, что она ему уделяла. Слова были важны, но более важным было, что за ними он все свободней ее ощущал... Он уже вполне мог предсказать ее ответ, мог сам, заранее сказать, что в его письме наиболее родит в ней эмоции.

Конечно, бумага есть бумага! Одно и то же слово, произнесенное дважды - это два разных слова. Письмо этого не умело. Случалось, что он ее нечетко понимал, случалось, что его мысли оставались без ответа. Но что все это значило в сравнении с тем, что ОНО родилось, скрутилось и пошло, пошло, набирая ход? Ровным счетом никакого значения! Главное, теперь было ОНО! Отношение!

***

Вспышка:

...В командирскую панораму было хорошо видно и улицу и серо-бежевое госпитальное здание, где в черных оконных зевах вспыхивали белые точки выстрелов. Но танковая оптика позволяла рассмотреть не только это. Он видел безбородые лица, лица детей и женщин. Они скрывались за стенами, изредка опасливо выглядывая, чтобы тотчас скрыться вновь.

В танковых телефонах вновь послышался мат ротного:

- Второй! Второй! Какого... твою мать... огонь немедленно!!!

"Господи, Боже! Помилуй нас, грешных, ибо не ведаем, что творим" - произнес он про себя и добавил вслух внезапно осипшим голосом:

- Леша, ориентир - второй этаж, третье окно справа... Огонь!

- Выстрел! - отрепетовал тот.

На секунду вспышка и короткое облачко пыли затмили перископ, машину рвануло и она качнулась на амортизаторах. Гильза звякнула, дохнув в боевое отделение машины тухлой вонью отработанных газов. Автомат заряжания задребезжал и в ненасытное орудийное чрево ушел новый заряд.

- Правее два... огонь!

- Выстрел!

И снова стальной зверь вздрогнул, и снова здесь была вонь сгоревшего пороха, а там, впереди - ад взрыва и боли...

***

Постепенно она стала интересоваться вещами, которые он не хотел бередить до времени. По природе своей он был себе на уме, скрытный, и даже Отношение не могло разбить этих стен.

"Как ты живешь? - писала она, - Из твоих писем, мне почему-то кажется, что ты одинок. Ты пишешь, что настолько увлечен своей работой и столько времени ей посвящаешь, что мне кажется, что на семью у тебя времени не остается".

Что же ей ответить? Он закрыл глаза.

***

Вспышка:

...Большая гостиная. Слева от него во всю стену огромная библиотека. Сотни, тысячи фолиантов, в дорогих обложках, с золотым тиснением. Он бывал здесь десятки, сотни раз, в той, прошлой жизни...

Теперь перед ним стоял маленький столик, на нем три обычных граненых стакана, на одном лежит кусочек черного хлеба и початая бутылка обычной русской водки, что совсем не вязалось с богатством гостиной. Она сидел напротив него. В ее руках дрожала фотокарточка, на которой задорно улыбался молодой парень в военной форме.

Она молчала, сидел и он, не смея поднять голову и посмотреть ей в глаза.

- Ты видел, как он...- ее голос дрогнул, и она не смогла досказать свой вопрос. Но он понял. Это был самый тяжелый вопрос. Он чуть помолчал, пытаясь сообразить, как лучше ответить, но так ничего не придумав, проговорил.

- Да. Видел.

Она тоже молчала. Было видно, что ей много тяжелее, чем ему. Он лишь исполнял Последний Долг. Он скоро встанет и уйдет. А ей с этим жить всю оставшуюся жизнь...

***

Он по-прежнему сидел за столом, думая, как ответить на ее вопрос? Как объяснить связь всех этих вещей? Нетвердой рукой, размышляя над каждым словом, он написал "Извини, есть у меня немного личного, которое я до времени обсуждать не готов". И добавил уже вслух:

- Придет время - все узнаешь...

***

И он почувствовал, как дрогнуло ее перо. Он почувствовал, как что-то стало трещать и со скрежетом заваливаться на бок. Его дом?? Нет, не дом. Дом "монументального" зодчества стоял кряжисто и крепко. Трещина была в отношениях. Началось то, что он предвидел, но не успел предвосхитить: видя отказ и не понимая его сути, она стала размышлять, искать объяснения и оно нашлось. Оно было ложным, это был Фантом, но ей так не казалось. И теперь Отношение пожиралось Фантомом.

Он собрался с мыслями. Ему казалось, что он снова там, в трехстах шагах от того дома, только теперь никто не скомандует "Вперед!" Теперь он сам должен написать. Написать так, чтобы она, за сотни километров от него, вдруг поняла и поверила. Или даже не поняла, но чтоб обязательно поверила. Писать было сложно, он несколько раз бросал перо и, охваченный чувствами, начинал мерить кабинет шагами, а потом вдруг снова кидался к столу и выдавливал из себя строку за строкой.

Он отправил письмо и стал ждать. Ничего не хотелось делать, все валилось из рук. Он ежечасно выглядывал в окно, не идет ли почтальон?

Ответ пришел. Слегка голубоватый лист, сложенный втрое, лежал перед ним, он раскрыл его, но не мог найти в себе силы опустить взгляд и прочесть. Отложил письмо, встал, сделал два-три шага по кабинету, и вдруг, будто в омут кинувшись, он взял письмо и стал читать.

"Знаешь, мне кажется, что я даже ощутила все то, что ты мне написал! Почему-то кажется, что кроме той силы, что ты излучаешь, в тебе еще столько нежности. И мне стало так хорошо! Не знаю, как ты воспримешь это, но мне почему-то очень захотелось прижаться к тебе. Мне хорошо именно сейчас и именно с тобой и больше мне пока ничего не нужно".

Он с шумом выдохнул. Сел на стул, провел рукой по лбу, будто отирая пот, и заметил, что пальцы его дрожат. Он испытал себя совсем юным, двадцатилетним студентом, только что успешно сдавшим сложный экзамен. Нужно было снять напряжение. Он подошел к бару, налил себе немного вина. Постоял, потягивая вино и успокаиваясь. Что-то теплое разливалось по его телу. Нет, не вино! Это было какое-то радостное чувство. Все! Они смогли, они оба это смогли сделать! Переступили через первый и самый важный барьер! Впереди еще были мели и подводные камни, но это были уже пустяки. Самое главное им удалось!

***

...Он спешил на встречу, хотя шел на добрых полчаса раньше оговоренного часа. Сегодня был важный день, день их Первой Встречи. К нему он готовился задолго. Война поранила его тело, а ему так хотелось быть в этот день понравиться ей! Он занимался гимнастикой, ходил, а однажды отважился даже на короткую пробежку, впрочем, окончившуюся острой болью в поврежденной ноге. Он упал, да так неудачно, на больную ногу! После этого нога разболелась еще сильнее, и доктор настрого запретил ему выходить без палочки.

Он шел на встречу раньше, потому что боялся. Боялся себя, боялся ее и самой встречи... Он ни разу не видел ее, они договорились встретиться в одном из городских скверов в шесть пополудни. Он будет держать цветок розы, а она - томик стихов своего любимого Оскара Уальда. Он хотел сперва ее увидеть и если... Но что последует за этим "если", он не знал. Не имел ни малейшего представления, что будет делать, если. Он просто стеснялся самого себя, и в то же время его неудержимо влекло к ней. Он нацепил темные очки, чувствовал себя в них глупо, а без них неуютно.

***

...Она тоже спешила на встречу. Спешила прийти чуть раньше. Она взяла с собой томик Уальда, но спрятала его в сумочку. Она была такой же, как и он, и подспудное желание сперва понаблюдать родилось в их мыслях одновременно.

Она легко вспорхнула вверх по лестнице сквера, уже оглядываясь и выбирая место, откуда будет наблюдать, и потому не заметила мужчину в темных очках и с палочкой, стоявшего у края пешеходной дорожки. Она толкнула его плечом, мужчина сделал неловкий шаг в сторону, выронив палочку.

- Ох, простите, меня! - выдохнула она, нагибаясь, чтобы поднять упавшее.

- Ну что вы, это вы меня извините! Встал на самом проходе, зазевался, - ответил он, тоже нагибаясь.

Сейчас кто-нибудь сказал бы, что их глаза встретились и... Нет. Этого не произошло. Могло произойти, это верно! Но так и не произошло. Она подала ему палочку, он поблагодарил, она пошла дальше, а он сошел с дорожки, да так и остался там стоять...

***

Она заняла позицию у книжной лавки, где можно было стоять долго не вызывая ничьих подозрений, листая то одну книжку, то другую. Она ждала. Время еще оставалось, она, как и он, сильно волновалась и невольно пришла много раньше назначенного часа. Она и сейчас очень переживала. Сердце ее стучала как-то неприлично громко, ей порой даже казалось, что это всем слышно.

- Увлекаетесь французской историей? - она даже вздрогнула от негромкого вопроса, заданного через ее плечо. Она резко обернулась. Рядом стоял тот мужчина с палочкой, которого она случайно толкнула несколько минут назад, и смотрел на нее. Темные очки он снял, и теперь на нее смотрели серо-стальные глаза, светившиеся добрым и каким-то особенно улыбчивым светом.

- Что? Ах, это - сообразила она, слегка улыбнувшись и закрыв томик Мориса Дрюона, - Нет, знаете, не особенно...

- А зря! У вас в руках книга замечательного автора, и я бы...

Он говорил еще и еще. Они давно уже забыли и о Дрюоне, и о книжной лавке и о том, зачем вообще сюда пришли. Они медленно удалялись от меня вдоль по скверу, и пили, пили, пили из одной Чаши. До меня им не было никакого дела, им вообще больше ни до кого не было дела.

Я еще немного постоял, подмигнул им вслед, повернулся и пошел домой, где меня, наверное, уже заждалась пачка свежих писем с одним и тем же обратным адресом...